Ему начали объяснять, что речь идёт всего лишь о паре разведчиков, что это не изменит общей обстановки, что они и так работают на износ.
— Мне нужно прикрытие войск. Мне нужны удары по передней линии противника. — жёстко ответил де Голль. — Но главное — мне нужно видеть. Я не могу быть совсем слепым. Видеть, где стоят немецкие батареи. Куда рвутся их колонны. Откуда они тянут топливо и где временные склады. И я хочу, чтобы это был человек, который не станет сглаживать доклад ради спокойствия начальства.
Он получил Кокса и Роже утром 16 мая.
С формулировкой «временно», «в интересах сухопутных войск» и без каких-либо обещаний. Всего два самолёта. Почти жест доброй воли.
Но сейчас для де Голля это было, как глоток воды для умирающего от жажды.
16 мая 1940 года. Аэродром Прюне около города Реймс, Шампань, Франция.
Одним из по-настоящему удивительных качеств Роже было умение заводить друзей. Про просто знакомых, про полезные контакты и про временных собутыльников даже говорить было бессмысленно — ими для Роже являлась вся Франция. А вот способность становиться своим — быстро, естественно и как будто без малейшего усилия — надо было уметь.
Ещё две минуты назад незнакомые лётчики стояли в очереди на раздачу, гремели подносами и хмуро поглядывали друг на друга из-под пилоток, а теперь Роже уже сидел с ними за столом, размахивал ложкой и с увлечением обсуждал тонкости пилотирования «Кёртисов» и драки с «сто девятыми», словно летал с ними всю жизнь и делил не один аэродром, а минимум несколько лет совместных пьянок.
Так Лёха и узнал, что под Реймс перебросили звено из четырёх «Кёртисов» из группы GC II/4 — с эмблемой красного чёрта, скачущего на жёлтой метле. Эмблему Роже одобрил сразу и безоговорочно, заявив, что метла в заднице — вещь необходимая для любого пилота, да и цвет подобран со вкусом, ровно под цвет выхлопа после гастрономических излишеств.
Оказалось также, что вопли де Голля всё-таки имели какой-то вес. Пусть не самый великий, но вполне ощутимый. Небо над его танковой дивизией теперь охраняли целых шесть истребителей — четверо из «чертей» и Лёха с Роже.
По французским меркам — почти роскошь. К тому же ему пообещали прислать ещё целую эскадрилью «Моранов» 406-х, как только найдут, где они вообще находятся и в каком состоянии.
Роже, естественно, радостно поприветствовал коллег:
— Привет чертям! Ну как там, ваши задницы всё ещё полируют деревяшку и пыхтят жёлтым выхлопом?
Лёха был уверен, что Роже прибьют прямо у раздачи. Он бы сам не сомневаясь использовал бы поднос. Но вместо этого лётчики заржали так, что официантки в симпатичных передниках вздрогнули и неодобрительно покрутили попами, и немедленно отвесили ответную любезность — про глухого папуаса в перьях, который путает педали с маракасами.
После этого разговор окончательно перешёл в дружескую фазу.
— Константин Розанов, — представился невысокий, крепкий, улыбчивый парень, выглядевший старшим в компании, протягивая руку.
Лёха аж замер на долю секунды.
— Ты русский? — спросил он, с трудом подавив желание автоматически перейти на родной язык.
Розанов улыбнулся шире, как человек, который этот вопрос слышит не в первый и, подозревает, не в последний раз.
— Смотря кто спрашивает, — ответил он. — За столом — француз. В кабине — лётчик. А вообще… мои родители уехали из России после революции.
— Привет! Как дела! Кушай не обляпайся! — не удержался Лёха, имитируя акцент, которого у него отродясь не было.
— Спасибо, и вам того же, — ответил Константин по-русски, улыбаясь привычно вежливо.
Помимо Константина Розанова в звене оказались три чеха — из тех, кому немцы весной тридцать девятого просто запретили летать. Чехословакия стала протекторатом Германии, её авиация исчезла — аэродромы заняли, самолёты забрали, а пилотам вежливо сообщили, что их служба окончена. Те, кто не смирился, уехали — и вот теперь они снова встретились с немцами. Уже в небе Франции.
Лёха оглядел стол, прищурился и хмыкнул:
— Ну ты посмотри, Роже… Русский, три чеха и австралиец. Весь интернационал собрался, чтобы защищать твою прекрасную Францию.
Разговор сам собой съехал с еды на войну, а с войны — на самолёты. Это происходило всегда одинаково и неизбежно, как скатывание шарика по наклонной плоскости. Немцы, манёвры, кто где кого видел, кто откуда ушёл, у кого мотор зачихал не вовремя, и как немец — наоборот, тянул, как проклятый.
— Что, и сбитые есть? — с интересом спросил Ян, чех из команды Розанова, с тем уважительным сомнением, которое быстро лечится участием в боях.
Роже приосанился, неторопливо окинул коллег взглядом — как врач-гинеколог пациента перед шокирующей новостью — и ответил с лёгкой, почти ленивой гордостью:
— У меня то всего четыре. «Юнкерс» восемьдесят седьмой, «Дорнье»… и пара «мессеров».
— Четыре? — не веря переспросил второй чех, имени которого Лёха не расслышал.
Роже выдержал театральную паузу и добавил, уже совсем буднично:
— Мне просто везёт на бошей.
В столовой на несколько секунд воцарилась уважительная тишина. Лёха напихал полный рот еды в надежде, что Роже не станет хвастаться его успехами на ниве истребления фрицев.
И тут кто-то из гостей, с невинным видом, но с блеском в глазах, ткнул Розанова локтем:
— Да уж, господа. Зато среди нас тоже есть известный лётчик. Человек, который сбил «мессершмитт» без единого патрона.
Столовая взорвалась смехом.
Розанов рассмеялся вместе со всеми — легко, без малейшей попытки отмахнуться или сделать вид, что это глупость. Наоборот, он поставил кружку, устроился поудобнее и кивнул, словно соглашаясь с обвинением.
— Было дело, — сказал он спокойно. — У меня всего двое официальных сбитых, а на «мессере» я просто летал. Формально я его не сбивал. Я его… уронил.
И, не торопясь, начал рассказывать.
Оказалось, что впервые Розанов сел за штурвал «мессершмитта» ещё в Испании, в самом начале тридцать восьмого. Тогда республиканцам в руки угодил редкий подарок судьбы — «сто девятый» в версии B: свежий, целый и почти не успевший обидеться на жизнь и войну.
Лёха слушал и чувствовал, как в голове начинает выстраиваться цепочка — неровная, упрямая, будто старая шестерёнка, простоявшая без дела и вдруг решившая провернуться.
Испания. Тридцать восьмой. «Сто девятые». Он быстро прикинул даты, перебрал в памяти аэродромы, лица, разговоры, запах пыли и бензина — и понял что, они не могли пересечься. Никак. Он покинул Испанию ещё в ноябре