Реальная война шла ровно с 10 мая, с того самого утра, когда Германия рванула вперёд, а он сам, после отставки Чемберлена, занял этот кабинет.
Телефон зазвонил резко, заставив его дёрнуться и неловко срезать кончик сигары, вызвав короткую и непечатную реплику.
— Поль? — удивлённо произнёс Черчилль, после того как его соединили со звонящим.
Голос Поля Рейно, премьер-министра Франции, был усталым и неожиданно спокойным.
— Уинстон… Мы разбиты.
Черчилль замолчал, задумчиво глядя на карту Франции.
— Что значит — разбиты? Бои идут, мне только что принесли аналитический обзор. Ваши и наши армии в Бельгии…
— Прорыв, — перебил его Рейно. — Немцы вчера прорвали фронт у Седана. Управления больше нет. Мы экстренно пытаемся их остановить.
Наступила долгая пауза. Пять дней войны и пять дней премьерства. И это слово — разбиты — перечёркивало все аккуратные бумаги на столе.
— Я прилечу, — сказал Черчилль.
— Вы нужнее в Лондоне, — ответил Рейно. — Нам сейчас нужны не только слова поддержки. Нам, как воздух, нужны ваши самолёты.
— Ясно, посмотрим, что можно сделать, — уклончиво ответил Черчиль.
Связь оборвалась. Черчилль положил трубку, снова взял сигару и продолжил пытаться её зажечь. Доклад так и остался лежать на столе — абсолютно правильный и уже абсолютно бесполезный.
А в этот самый момент один хреновый попаданец старательно зажмуривал один глаз и дышал чистым кислородом, пытаясь добиться простого и почти недостижимого — чтобы впереди был один прожектор, а не три, и один самолёт, а не целая эскадрилья, возникающая из ниоткуда. Его командир, капитан Поль, упорно норовил разделиться и летать сразу на двух, а то и на трёх машинах, каждая из которых вела себя независимо и крайне фривольно.
Вечер 15 мая 1940. Дороги между городами Мец и Верден, Лотарингия, Франция.
Утром он ещё был полковником де Голлем и командовал своим полком у Меца, привычно игнорируя с приказы и пытаясь удержать свои танки в кулаке, а не разбазарить их поштучно. К вечеру этого же дня он уже ехал бригадным генералом на северо-запад, в сторону Лаона, с новым званием, новой ответственностью и 4-й бронетанковой дивизией, которую ещё предстояло не столько принять, сколько сначала найти, а затем собрать в реальности — по дорогам, в отступающих колоннах, на обочинах и в полузабытых парках техники.
* * *
Дорога была забита всем сразу, тем особым хаосом, который возникает, когда война уже идёт не по плану, но ещё не призналась в этом вслух.
Машина де Голля затормозила резко. Впереди посреди дороги раскорячился грузовик, из-за которого доносился смех и голоса, слишком живые для прифронтовой местности.
Де Голль нахмурился. Звание бригадного генерала было у него всего несколько часов, но привычка смотреть на войну как на работу, а не как на повод для веселья, появилась куда раньше.
— Что там такое? — сухо спросил он, не выходя из машины.
Адъютант с переднего сиденья наклонился вперёд, всмотрелся и поморщился.
— Лётчики, мсье генерал, орошают придорожные кусты.
Де Голль вышел из машины. Лётчики действительно были изрядно пьяны. Не до беспамятства, но ровно настолько, чтобы говорить и смеяться громче, чем позволяет обстановка. Один из них сидел, привалившись к борту, глядя в пустоту. Другой курил в кузове, явно нарушая сразу несколько приказов. Третий просто улыбался всему миру, пытаясь перелезть через борт.
Де Голль повернулся к сопровождающему лётчиков офицеру.
— Капитан Порталис, мсье генерал, адъютант аэродрома, — представился тот.
— Любопытно, — произнёс де Голль, глядя на них. — Мы теряем небо, немцы чувствуют себя в нём как дома, а здесь… празднование.
Порталис кивнул, словно ждал этого вопроса.
— Извините, мсье генерал, эти охломоны уже закончили поливать придорожные кусты, и мы сейчас продолжим движение.
Он на секунду замялся и добавил:
— Я разделяю ваше негодование, мсье генерал, и не сомневайтесь, они понесут наказание, особенно за тигра, которого кормили в лучшем ресторане города.
— Тигра? В ресторане? — вытаращился на компанию лётчиков де Голль. — Нет, я слышал про кавалеристов и лошадей в шампанском. Чувствую, мне пора перейти на мытьё моих танков сидром, а баки заливать коньяком! А то так, глядишь, я отстану от современных традиций нашей армии!
Капитан Порталис грустно улыбнулся и произнёс:
— Они только что из-под Седана. По пять вылетов за день. У командира, капитана де Монгольфье, шесть вылетов и все с боями. — Он указал на курящего лётчика.
— Этот сбил троих, — адъютант махнул в сторону лётчика с приличными синяками на лице, — ещё перед тем как сбежал из госпиталя.
Де Голль посмотрел на лётчиков внимательнее. Смех был усталым, резким — таким смеются люди, которые уже посмотрели смерти в лицо и остались недовольны встречей, а теперь смывали это ощущение тем, что оказалось под рукой.
Его взгляд остановился на последнем — высоком, улыбающемся лётчике, с выражением человека, которому происходящее кажется слегка абсурдным.
— Постойте… — медленно сказал де Голль. — А вот этого нахала я помню! Он из Австралии!
Лёха поднял глаза, заулыбался и слегка запинаясь произнёс:
— О! К-какая встреча! Я вас помню! Вы — де Голль! Мы, кажется, ехали…
Де Голль прищурился.
— Именно так. Я надеюсь, он умеет не только пророчествовать и калечить генералов.
— Вы правы, — спокойно ответил Порталис. — Подтверждены четыре сбитых. А сколько на самом деле — никто уже и не считает, он просто перестал докладывать.
Де Голль ещё раз посмотрел на Лёху, уже без раздражения, скорее с забавным интересом.
— И что вы теперь скажете, мсье… австралиец?
Лёха улыбался, явно пытаясь сфокусировать взгляд, потом выпрямился, насколько позволяла обстановка, и старательно произнёс:
— Господин… перзиде…нт… нет…
Он поморщился, будто слово застряло где-то не там, потряс головой и попробовал снова:
— Перзиде… пиз***енент…… тьфу ты… Президент Франции!
Он с внезапной серьёзностью выпрямился и, путаясь в словах, но явно стараясь быть понятным, добавил:
— Это… главное — не сдаваться. Вообще. Ни разу. С немцами надо драться. И тогда… всегда. Где угодно. Ик… И как угодно.
Он махнул рукой куда-то в сторону темноты, и добавил уже тише, почти доверительно:
— Победа всё равно будет наша… Ик… Но будет. Это я точно знаю.
Порталис резко кашлянул, пытаясь замять неловкий момент.
Де Голль смотрел на Лёху долго