Минут через пять из Лувра вышли три помятых сантехника в рабочих комбинезонах. Их лица и комбинезоны выражали профессиональную усталость людей, которые много и долго боролись с канализацией.
В качестве английского привета они обнаружили проколотую шинку своего грузовичка.
Этим вечером парижане могли наблюдать картину, как работники коммунальных служб бегут из центра города на спущенных шинах и с отчаянной скоростью.
Хотя Париж в те дни видел и не такое, в городе мгновенно стала нарастать паника.
Конец мая 1940 года. Выставочный зал Кронпринцпалас, центр Берлина.
Выставка изящного искусства открывалась в Кронпринцпалас с тем размахом, который в Берлине умели придавать любому событию. Мрамор блестел, паркет скрипел от важности, а воздух был пропитан смесью лака, духов и политического честолюбия.
Все постарались угодить фюреру.
Почти рядом, вдоль главного зала, стояли задрапированные стенды — от Люфтваффе, от СД, от Партии. У каждого стенда важно прохаживались функционеры. В серых мундирах, в чёрных мундирах, в коричневых мундирах. Все они сдержанно улыбались и с откровенным превосходством поглядывали на соседей.
Ведь именно им удалось утереть нос конкурентам. В самые последние минуты перед открытием они доставили нечто совершенно эксклюзивное. Что именно — держалось в строжайшей тайне. Секрет был такой плотности, что казалось, его можно резать ножом и подавать с гарниром.
Фюрер прошёл по выставке медленным шагом человека, которому принадлежит не только зал, но и сама Германия вместе с любым представлением о прекрасном. Пожал руки. Кивнул. Задержался у нескольких стендов — и рядом стоящие чиновники немедленно записали это в блокноты как исторический жест.
Потом он поднялся на трибуну.
Речь была короткой. Минут на сорок.
Он говорил о судьбе германской нации, о высокой миссии искусства, о том, что истинная красота обязана служить народу. Немецкому народу. И надо отдать должное — в ораторском искусстве, в умении заводить толпу ему нельзя было отказать. Он умел заставить даже колонны слушать, затаив дыхание.
Собравшаяся публика ловила каждое слово так жадно, будто это были не слова, а откровения Всевышнего.
И вот наконец он повернулся к задрапированным стендам. Зал затаил дыхание. Фюрер вальяжно махнул рукой.
Тяжёлые портьеры плавно соскользнули вниз, открывая жителям рейха доступ к прекрасному.
Рейх затаил дыхание.
Не на мгновение — на несколько долгих, абсолютно неполитических секунд.
Со стендов, из-под трёх разных ведомственных гербов, одинаково спокойно и загадочно, фюреру улыбались.
Три Моны Лизы.
И в этих улыбках было что-то такое, что не смог бы описать ни один искусствовед.
— Ну наша то, лучше всех! — гордо произнес Геринг, улыбаясь шокированному Розенбергу.
16 июня 1945 года. Лувр, центр Парижа.
Забежав изрядно вперёд, мы приоткроем завесу будущего уважаемому читателю.
Сегодня, 16 июня 1945 года, Анри Дюваль, смотритель Лувра, стоял в стороне и улыбался, как умеют улыбаться люди, знающие правду и никому её не собирающиеся рассказывать.
Его Мона Лиза — единственная и неповторимая — вернулась на своё место.
Официально — она была вывезена ещё в августе тридцать девятого. Специальный ящик, печати, замок Шамбор, потом Шовиньи, Монтобан, Монталь. История героическая и полная трагизма. Немцы добрались до «луврской Моны Лизы» в сорок третьем, союзники потом нашли её в шахтах Альтаусзее среди вагонов с похищенным искусством в сорок пятом. Всё логично.
Что лежало в том ящике Лувр будет отказываться коментировать ещё очень долго.
Очень приличная копия. Почти вызывающе хорошая. Работа кого-то из учеников Леонардо — тот же мягкий взгляд, та же полуулыбка, то же обещание тайны. Немцы охотились за ней и в итоге настигли её, обладали ею и затем прятали её. И были совершенно уверены, что владеют сокровищем. Она будет долго висеть в коридоре около кабинета директора под табличкой «Экспонат № 265».
Настощая же работа Леонардо скромно пряталась за криво прибитой полкой в каморке смотрителя в подвалах Лувра.
Анри помнил ту ночь до мелочей.
Пять копий, организованных Мадлен, перестрелка, неммецкие диверсанты, угрожающие оружием. Австралийский лётчик, который умудрился ввязаться в бой в подземельях музея, как будто это была его обычная жизнь. Жан-Поль — тогда ещё семилетний мальчишка — дрожа от возбуждения и страха одновременно, спас лётчика, который в итоге спас картину.
Они нашли тогда Анри почти без сознания.
И потом лётчик заперся в его туалете минут на двадцать. Анри уже всерьёз прикидывал, не стоит ли взяться за револьвер — мало ли что там творится за запертой дверью.
А Лёха в это время, сидя на унитазе на каком-то минус втором уровне истории, заметил, что полка напротив висит как-то подозрительно криво.
Он встал, подтянул штанишки, постарался поправить её, а затем с усилием вообще отодвинул в сторону.
И замер.
Перед ним в нише висела она.
— Простите, мадам, за мой внешний вид, — пробормотал он, стоя в положении, далёком от парадного. — Я как-то не рассчитывал быть представленным вам на столь высоком официальном приёме.
Выйдя, лётчик улыбаясь порекомендовал Анри прибить полку покрепче. В тот же вечер мадам переехала в ещё более далёкие подвалы Лувра.
Теперь она снова висела в своём зале номер 711. Спокойная. Сдержанная. С той самой улыбкой, которая пережила революции, войны и похищения.
Анри смотрел на картину и думал, где же теперь этот сумасшедший лётчик.
Глава 20
Фея летающего домика
26 мая 1940 года. Военный кабинет под Уайтхоллом, центр Лондона, Великобритания.
В подземных залах Военного кабинета под Уайтхоллом, в самом центре Лондона, не было ни окон, ни ветра, однако казалось, что вместе со свежими сводками этот воображаемый ветер сдувает с карт саму Францию. Тусклый электрический свет, карты на стенах и чернила, едва успевающие высыхать, — всё говорило о том, что Францию, а следом и Британию от полного разгрома отделяют всего несколько ударов сердца.
У карты собрались высшие руководители страны, те, кто ещё вчера спорил о том, «кто виноват», а сегодня были вынуждены заняться куда более неприятным вопросом — «что делать?».
Первый морской лорд адмирал сэр Дадли Паунд держал руки сцепленными за спиной и смотрел на узкую полоску побережья возле Дюнкерка так, словно мысленно измерял её линейкой.
Чуть в стороне молча страдал генерал сэр Джон Дилл, начальник Имперского генерального штаба, с видом человека, которому только что сообщили, что его армия превратилась в географический объект. Все триста тысяч человек — с техникой, снаряжением и надеждами. Вся британская сухопутная мощь. Другой у Британии просто не было.
Черчилль слушал. Молча. Сигара роняла пепел прямо на север Франции, словно пытаясь скорректировать линию