Сам аэродром, как и всё французское командование авиации — да и, похоже, вся армия — пребывал в состоянии организованного недоразумения. Люди бегали, машины заводились и глохли, приказы носились быстрее самолётов. Собственно, и самолётов пока не было, зато ходили слухи, что сюда перекинут истребители из Нормандии.
— Слышали? В Париже объявили об отстранении пятнадцати генералов. Оказались предателями! И у нас новый главнокомандующий — генерал Максим Вейган. Что говорят в столице? — допытывались техники, узнав, что экипаж только что был под Парижем.
Ничего нового, кроме хаоса и неразберихи из Ле-Бурже, Эмиль с Лёхой сообщить не смогли. О собственных приключениях Лёха распространяться благоразумно не стал, как и о пяти тысячах фунтов — сумме почти астрономической, аккуратно обменянной из франков и спрятавшейся на дне саквояжа.
К удивлению экипажа, их без лишних разговоров заправили.
— Всё равно летать некому. Лишь бы немцам не досталось, — философски заметили интенданты.
А вот накормить не смогли — кухня уже начала свой стратегический бег куда-то на юг.
Слопав по бутерброду и запив это чем пришлось, они снова поднялись в воздух. Через двадцать пять минут Бостон приземлился среди таких же машин на поле под Блевилем — примерно в ста километрах к югу от Парижа.
— Ну что сказать — Блевиль он и есть Блевиль, полный французский Блевиль! — философски заметил Лёха, вылезая на крыло и приготовившись общаться с новым авиационным начальством.
26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от городаБлевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.
Жизель Жюнепи хотела в авиацию не из каприза и не ради фотографии в газете. Она просто не видела для себя другой жизни. Ещё в тридцатые годы она получила гражданский диплом пилота и летала с тем спокойствием, с каким другие ходят пешком. Самолёт для неё не был романтикой. Он был её инструментом.
Когда весной 1940 года появился закон, позволявший женщинам вступать в ВВС как вспомогательному персоналу с перспективой стать пилотами, Жизель пришла добровольно защищать свою любимую Францию. В Бордо-Мериньяк её направили на подготовку вместе с Элизабет Лион и Мари-Адель Лейде.
Из троих только Лион смогла пройти по формальным требованиям — транспортная лицензия и сто часов налёта. Жизель налёта не добрала. Закон был новенький, но арифметика — старая. Женщинам в авиации не место.
К штурвалу её не допустили.
Она не хлопнула громко дверью. Она осталась.
Её направили в группу бомбардировочного командования II/19 — переучиваться на новые американские DB-7 «Бостоны» — штурманом. В нос самолёта — к крошечному столику с картами, транспортиром и карандашом. К ветру, поправкам на снос, расчёту времени и высоты. К тем самым цифрам, без которых даже самый смелый пилот летит исключительно в сторону «примерно туда».
Жизель была маленькой, худенькой, почти хрупкой на вид. Чёрная копна непослушных вьющихся волос вечно норовила вырваться наружу, поэтому она стригла их коротко и безжалостно, а остатки упрямо запихивала под шлемофон. В форме и ремнях «Бостона» она казалась ещё меньше, почти ребёнком — но стоило ей открыть карту и начать считать курс, и становилось ясно, что в этой хрупкой фигуре уместилось куда больше твёрдости, чем во многих широкоплечих пилотах.
Она летала с Элизабет Лион. Лион держала ручку управления, Жизель командовала и выдерживала направление. Работали ровно, без сантиментов и без разговоров о правах женщин. В воздухе нет гендерных дискуссий. Там есть высота, курс и остаток топлива.
В тот вылет всё шло как обычно — спокойно и даже скучно, пока снизу вдруг не проснулась немецкая зенитка.
Сначала хлопнуло где-то рядом. Потом ближе. А потом по фюзеляжу простучали осколки, будто самолёт внезапно попал под дождь из гвоздей. «Бостон» дёрнулся, закашлялся мотором и явно дал понять, что ему это развлечение не понравилось. Лион тянула машину домой, как обиженную лошадь — упрямо, осторожно и с уговорами.
Посадка вышла резкой и грубой, и совершенно не в её стиле.
У Лион оказалась рана в плече и сотрясение остатков мозга внутри черепной коробки, как выразился врач-шовинист.
Остался одинокий самолёт с несколькими пробоинами, с одиноким штурманом, по совместительству числящимся командиром.
Жизель бегала, убеждала, грозилась, плакала и никого не могла убедить.
Она в расстройстве залезла в свою кабину с планшетом под мышкой, спокойная, почти невозмутимая, и устроилась там, свернувшись в клубочек, с трудом сдерживая слёзы. Пилотов хватало, а вот боеготовых машин — нет. Фронт требовал машины в воздухе, а не разговоров на земле, и её «Бостон» застрял в самом дальнем конце списка на ремонт и обслуживание.
26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от города Блевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.
По обшивке «Бостона» вдруг громко постучали — так, будто самолёт собирались арендовать на свадьбу, а не чинить.
— Тук-тук! Есть кто дома? — раздался весёлый мужской голос.
— Дома никого нет, — тихо и зло прошипела Жизель.
Люк приоткрылся, и в проёме появилась вихрастая голова молодого человека. Голова сначала осмотрела кабину вперёд, затем осторожно покрутилась влево, вправо и наконец заметила сжавшуюся в кресле Жизель.
Лицо тут же расплылось в улыбке.
— О! Кто посмел обидеть фею летающего домика? — радостно произнесло вихрастое недоразумение с заметным акцентом.
Жизель всхлипнула. Серьёзно ответить на такое было невозможно. Тем более глядя на это смеющееся, совершенно неуставное лицо, которое явно не собиралось воспринимать войну как повод для трагедии.
Она попыталась нахмуриться, но вместо этого улыбнулась сквозь слёзы.
— А вы вообще кто?
Голова на мгновение задумалась.
— Временно исполняющий обязанности спасителя фей. По совместительству пилот, подозреваю именно этого пепелаца. Если, конечно, у нас есть куда и на зачем лететь.
В кабине стало неожиданно светлее.
Непонятно, как так получилось, но уже через несколько минут Жизель бегала хвостиком за Коксом — так, оказалось, зовут этого австралийца, — по-хозяйски осматривающего машину, и откровенно ябедничала на всех и вся, вываливая все свои накопившиеся девичьи обиды.
А вечером Кокс, совершенно в мужском стиле, устроил пьянку с механиками. Жизель злилась, шипела и делала выводы о вечном. Все мужики одинаковые и думают только про выпивку. А когда его твёрдая рука в финале вечера вроде как случайно проверила на прочность её ягодицы, стало ясно, что не только про выпивку. Но вывод окончательно оформился в её голове:
—