Бейне попытался удержать самолёт, но огонь уже лизал крыло, и «Бостон» пошёл вниз, сначала плавно, потом всё быстрее, теряя строй, высоту и надежду.
Лёхин самолёт тоже вздрогнул от попаданий почти сразу же после этого. Что-то резко хлопнуло в правой консоли, по обшивке прошла дробная дрожь, и в кабине запахло горячим металлом и порохом. Он инстинктивно подал машину чуть вниз и в сторону, стараясь не ломать курс.
В шлемофоне прозвучала короткая, злостная тирада словами, которые не слишком подходили для женского лексикона, и в переводе на приличный язык стрелок Жан-Мари процедила сквозь зубы, что ранена в ногу, но жива и может дальше стрелять.
И действительно, пулемёт продолжил стрелять, трассы ушли вверх, заставив один из «мессеров» нервно отвернуть.
Вдалеке к ним спешила растянутая цепочка «Харрикейнов». Они шли уже не идеально стройно, без прежней геометрической гордости, но неслись на выручку. Английских лётчиков можно было упрекнуть в чрезмерной любви к инструкциям и построениям, но не в отсутствии храбрости. Они развернулись и пошли на помощь к союзникам.
В этот момент самолёт Болфана резко лёг вправо. Манёвр был решительный, почти рубящий, как если бы он одним движением перерезал невидимую нить строя.
— Рассыпаемся, к земле, курс домой! — прозвучал в рации его голос, сухой и напряжённый.
— Не вопрос! Это мы завсегда, пожалуйста! — отозвался Кокс, крутя головой и стараясь понять, откуда им прилетит следующий немецкий подарочек.
Ещё пара трасс прошла над кабиной, один «мессер» попытался зайти сверху, но тут в небе уже появились английские силуэты, и немцам пришлось выбирать, чем заниматься.
Лёха поставил свой «Бостон» почти вертикально на крыло, выкрутил руль вправо, отжал штурвал от себя, и тяжёлая машина, воя двигателями, пошла с ускорением вниз.
Высота начала уходить стремительно, земля распахнулась навстречу, поля и дороги стали расти в размерах, а скорость избавленной от бомб машины полезла вверх.
«Бостон» рванул прочь от такого поганого места, прямо по направлению на Париж.
31 мая 1940 года. Небо в районе Ле Бурже, Франция.
Обер-лейтенант Вольфганг Шмугель стоял по стойке «почти смирно» и с немым удивлением, которое постепенно перерастало в возмущение, слушал своего командира группы.
Командир говорил спокойно, почти устало, но смысл сводился к простому: нужно нанести удар по французскому центру связи под Парижем.
Шмугель был командиром Heinkel He 111 и летал не первый месяц. На борту его машины, под кабиной, аккуратной колонкой красовались с десяток крохотных чёрных бомбочек — отметки о выполненных боевых вылетах, и главное — каждая означала возвращение домой.
Обычно они шли большой формацией, часто всей эскадрильей, плотным строем, с истребительным прикрытием над головой. Эти зазнавшиеся свиристелки на «сто девятых» могли бесить своей манерой держаться, будто всё небо принадлежит им, но работу свою знали и делали её хорошо. Потери случались, но чаще от зенитного огня, чем от истребителей. В строю его «Хенкель» чувствовал себя уверенно.
Но тут всё рисовалось совершенно иначе.
Ему предлагалось на своей «корове» — так в шутку прозвали его He 111 в эскадре — идти почти в одиночку на высоте двух километров и накрыть какой-то центр связи на северо-восточной окраине Парижа. Ну хорошо, пообещали пару 109-х в прикрытие, но пара — это не зонтик, это скорее намёк на него.
Такие цели требовали точности, а точность — неожиданности и отсутствия высоты.
Поэтому предполагалось идти низко.
— Я всё понимаю, — сказал командир, глядя на него. — Но приказ командования. Все наши машины сейчас заняты под Дюнкерком. Ты и сам всё знаешь. Зато и у англичан та же история, их самолёты там же. У французов всё вообще рассыпалось. Если не считать случайностей, то небо почти свободно. Сам Ле Бурже, по данным разведки, пуст. Пару истребителей тебе выделят, встретишь над Сен-Квентином.
Шмугель слушал и молчал.
Он знал, что такое «почти свободно». Это значит, что где-то обязательно окажется кто-то, кому нечего терять и кто именно в этот день решит стать героем.
Около аэродрома истребителей под Сен-Кантеном их догнала пара «сто девятых». Истребители подошли быстро, обозначившись двумя тёмными силуэтами, потом вынырнув сбоку, чуть выше, с той лёгкой хищной грацией, которой бомбардировщики завидуют молча.
В эфире щёлкнуло, и раздался весёлый голос:
— Толстые, приём! Вижу вас. Подтяните газ.
Ведущий пары явно пребывал в хорошем настроении. Он легко поравнялся с «Хенкелем», будто тяжёлый бомбардировщик стоял на месте, и, наклонив машину, показал несколько характерных жестов — с общим смыслом: шевелитесь, мол.
Шмугель лишь фыркнул.
— Видим вас. Идём по маршруту, — спокойно ответил он.
Штурман, не желая оставаться в стороне, высунулся чуть вбок и устроил встречный кукольный театр, изобразив пальцами и жестами тоже не слишком приличное пожелание.
Истребитель качнул крыльями, и его пилот, смеясь, показал большой палец в ответ.
Довольные друг другом, они разошлись.
На подходе к цели пара «сто девятых» парила над ним метрах в пятистах, изредка покачивая крыльями — мол, мы тут, работаем, не дрейфь.
Шмугель мельком посмотрел вверх и удовлетворённо кивнул сам себе. С прикрытием, даже таким лаконичным, дышалось легче.
— До цели тридцать километров, — выдал штурман, возясь с картой и что-то прикидывая, шевеля губами. — Если ничего не изменится, через десять минут будем на месте.
Шмугель хмыкнул и произнёс:
— Тогда держи за нас кулаки!
Штурман коротко усмехнулся и постучал костяшками по борту.
— Лучше постучать по дереву, господин обер-лейтенант, а пальцы мне нужны для расчётов.
— Постучи себе по башке, единственная деревянная деталь в нашем самолёте! — пошутил пилот.
Видимо, металлический борт оказался фиговой заменой деревяшке, и через три минуты раздался голос ведущего «мессеров»:
— Толстый, приём! — ожил эфир весёлым голосом ведущего пары. — У нас гости. Слева, ниже. Четвёрка. Похоже на «Мораны». Идут нам наперерез.
Шмугель кинул взгляд в остекление. Внизу и далеко слева действительно мелькали тёмные точки, целеустремлённо несущиеся с явным намерением испортить кому-то утро.
— Вижу, — ответил он. — Идём на цель.
— Принято. Сейчас пощекочем этих петухов.
Истребители нырнули вниз резко и красиво, как будто всю жизнь только этого и ждали. Они ввинтились в строй французов, разорвали его, и вдали почти сразу началась круговерть — точки закрутились, разошлись, снова сошлись. Французов было четверо, немцев — двое, но «сто девятые» были быстрее, злее и явно чувствовали себя хозяевами положения.
Шмугель наблюдал краем глаза, не отрываясь от курса.
— Одного сбили, — через пару минут донёсся из