Их самолёт стоял в дальнем углу, за ангарами технической службы, будто наказанный и поставленный в угол подумать о своём поведении.
Лёха обошёл машину, внимательно рассмотрел поврежденное крыло, забрался на крыло и полез внутрь. В дальнем уголу, за сиденьем вытащил аккуратно завернутый свёрток. Он развернул уголок, заглянул и удовлетворённо хмыкнул.
— Заначка на месте, — негромко сказал он.
— Что на месте? — отозвалась Жизель из своей кабины.
— Вера в человечество на месте.
Он аккуратно изъял большую часть наторгованного честным и непосильным трудом, убрал заначку обратно, закрыл панель и выбрался наружу, весь в пыли и счастье.
Механики подтянулись быстро. Французы в засаленных комбинезонах, с усталыми лицами людей, которые которые работают не за славу и не за медали.
— Не вижу пока ничего страшного, — сказал старший, щурясь на крыло. — Клепальных работ на несколько дней.
— А геометрия? — спросил Лёха.
Механик пожал плечами.
— Да не понятно, пошла она или нет. Так, на взгляд вроде как и нет. Лонжерон живой. Если бы пошла — мы бы увидели.
— А если не увидите?
— Тогда ты увидишь или ощутишь это в воздухе, — спокойно ответил француз и почесал затылок.
Лёха посмотрел на них внимательно.
— Обещаю личные премиальные за самоотверженную работу. За день успеете?
— Два и то, если не отрываться. Запчатей то нет, будем изображать художественную самодеятельность.
Пару дней машина стояла раскрытая, как пациент на операционном столе. В ангаре в это время стучали молотки и щёлкали заклёпки, и крыло медленно возвращалось к жизни.
А Лёха эти два дня счастья провел с Жизель в Париже.
Утром и днём Жизель держалась безупречно. На людях она была весёлой и лёгкой, совершенно не подходящей к нервному военному Парижу. Они, разумеется, были просто одним экипажом — по её официальной версии.
Она рассуждала о погоде, о топливных нормах, о состоянии аэродромов с таким видом, будто Лёха для неё всего лишь коллега по цеху и не более.
Лёха наблюдал за этим спектаклем с искренним интересом. Роль удавалась ей блестяще.
Париж за окном дышал осторожно, где-то далеко гудели машины, редкие сирены напоминали, что война никуда не делась.
И в какой-то момент под одеялом появлялось движение. Осторожное, будто это не женщина, а действительно очередной сон решил забраться поближе.
Лёха не открывал глаз и ждал в засаде.
Тёплая ладонь осторожно скользнула по его бедру, будто проверяя, спит он или нет. И нахальная нарушительница спокойствия полезла дальше.
— Попалась! — сильные руки лётчика поймали самые мягкие части тела девушки.
Жизель тихо, глупо хихикала, как школьница, пойманная на месте преступления.
— Я просто замёрзла. Кокс! Замолчи немедленно!
Она помолчала секунду, потом снова захихикала.
02 июня 1940 года. Военное министерство, центр Парижа, Франция.
Жизель провела несколько часов в департаменте авиации и вышла оттуда с ощущением, что фронт держится на энтузиазме, героизме и случайных криках из коридора. Бардак был организованный, неразбериха — полная, паника — с французским шармом.
До своей группы она дозванивалась так долго, будто пыталась связаться с Марсом. Причём случайно поймала их в совершенно другом месте, чем были уверены штабные деятели из министерства. В итоге выяснилось, что их уже третий раз за десять дней перебросили на новый аэродром — всё в пределах ста километров в долине Луары, но с таким энтузиазмом, словно это разные континенты. И, разумеется, обещали чуть ли не завтра перебросить снова.
Служба обеспечения, вооружения, горючего, запчастей и прочих мелочей, без которых самолёты обычно не летают, за этим кочующим цирком не поспевала. Бомбы ехали не туда, механики теряли ящики, бензин опаздывал, а штаб продолжал чертить стрелки на карте.
Жизель вежливо посоветовали починить самолёт и «догонять группу». Где и когда именно — уточнять никто не рискнул.
В оперативном зале повисла пауза, из тех, что пахнут большими приватизационными возможностями.
— В Ле Бурже стоит боеготовый DB-7. И он ничей?
Из-за стола поднялся вежливый офицер.
— Мадемуазель, прошу уделить нам несколько минут вашего драгоценного внимания. Оперативный отдел хотел бы уточнить… некоторые детали.
Дверь кабинета закрылась мягко, почти заботливо.
Оказалось, что второго июня оперативный отдел хотел совсем немного. Слетать в район Дюнкерка и посмотреть, как там происходит эвакуация. Где сосредотачиваются немецкие части, куда тянутся колонны, что делается на дорогах к югу от побережья. Уточнить обстановку. А если по пути подвернётся достойная цель — четыре сотни килограммов взрывчатки помогут поддержать обороняющиеся французские части.
Жизель сложила руки.
— У меня нет ни бомб, ни бензина. И мой стрелок в госпитале.
В комнате даже не вздрогнули.
— Это же Ле Бурже. Бензин и бомбы будут. А стрелок вам сегодня не потребуется.
Через час дверь снова открылась, и внутрь вошёл молодой лейтенант разведки — аккуратный, в очках, с портфелем и фотоаппаратом.
— Я назначен наблюдателем. Аэрофотосъёмка и фиксация целей.
Он произнёс это так, будто речь шла о научной экскурсии.
Жизель посмотрела на фотоаппарат, потом на карту на стене, где чуть к северу от реки Сомма жирным карандашом уже провёли линию фронта и спросила:
— А стрелять из пулемёта вы умеете? — её трясло от злости.
— Я не пробовал, но наверное умею, — видимо мама в детстве привила ему ремнём знание, что обманывать не хорошо.
03 июня 1940 года. Правительственный перрон аэропорта Ле Бурже, пригород Парижа, Франция.
Ранним утром 3 июня, заправленный под завязку, самолёт выкатился на бетон Ле Бурже и, коротко взрыкнув двигателями, начал разбег — туда, где одни товарищи отчаянно пытались не утонуть в Канале, другие товарищи столь же отчаянно их вытаскивали, а третьи, им совсем не товарищи, предпринимали все силы, чтобы утопить и первых, и вторых.
Весь остаток вчерашнего дня, после того как Жизель, кипящая как перегретый радиатор, возникла на Лёхином горизонте в сопровождении очкарика с портфелем, прошёл с редкой продуктивностью. Самолёт залатали, клёпку проверили, проводку подтянули. Лёха честно отгрузил механикам обещанные плюшки из стратегического запаса благодарности. Механики оживились, самолёт засиял, как будто и не знал, что его уже мысленно списали.
Затем настал черёд нового члена экипажа.
Курс молодого бойца начался без фанфар.
После теоретической части лейтенант, серьёзно поправив очки, заявил, что всё, в сущности, понятно и объяснять больше не надо.
Лёха посмотрел на него, на турель, на тонкий ствол пулемёта и только кивнул:
— Вот и прекрасно. Значит, у нас есть шанс.
Он