— Бедная девочка.
Бедная. Черт возьми. Девочка.
Еще одна цифра в статистике.
Еще одно имя.
Еще одна «трагедия матери-одиночки», как они это называли.
Никто не спросил меня, все ли со мной в порядке, после того как я в десять лет потеряла своего единственного члена семьи. Никто не задумался, почему я не плачу и целыми днями пребываю в полном шоке, пробираюсь в наш дом и зову маму, но в ответ слышу лишь тишину.
Мне нужна была моя мама. Единственный близкий человек, который у меня был.
Возможно, это был стокгольмский синдром. Возможно, я слишком привязалась к своей матери, но она была единственным человеком, который по биологическим причинам должен был быть рядом со мной.
И десятилетняя версия меня чувствовала, как рушится мир вокруг нее.
Я как-то прочитала, что «обида иногда может ощущаться как любовь», и это запало мне в душу. Может, именно это я и чувствовала по отношению к своей матери.
Прошло более десяти лет, а я все еще вспоминаю эту банку и удивляюсь, почему мама так меня ненавидела. Я изо всех сил уличалась в школе несмотря на то, что у меня практически не было поддержки, и получала хорошие оценки. Я рано научилась готовить и убирать, чтобы помогать ей по хозяйству, и всегда сидела тихо, потому что мой голос ее раздражал.
Я пряталась в шкафу, когда к ней приходили клиенты, потому что у нас была одна комната, и я им мешала. Чем старше я становилась и чем более странно они на меня смотрели, тем больше она требовала, чтобы я не попадалась ей на глаза.
Она часто говорила, что стала проституткой из-за меня. Может, поэтому она меня ненавидела?
Может, ей стоило отдать меня в детский дом или что-то в этом роде? Конечно, у меня тоже могла быть ужасная жизнь или я могла бы оказаться в том приюте, куда меня в итоге и отдали, но, по крайней мере, я бы не чувствовала себя никчемной из-за того, что моя мать и единственный близкий мне человек меня не любил.
Не знаю, почему я сейчас об этом думаю или почему достала эту банку. Может, потому что я была слишком взвинчена после сегодняшнего, и это пробудило во мне воспоминания о другой травме.
Более глубокой и серьезной, с которой, как мне кажется, я никогда не смогу справиться, или с тем, как она повлияла на мою жизнь.
Я кладу банку обратно под сумки и встаю.
В этот момент я чувствую, что кто-то стоит у меня за спиной.
Мое сердце уходит в пятки, я пытаюсь обернуться, но чья-то рука в перчатке закрывает мне рот.
Запах кожи и дерева щекочет мне ноздри, и я напрягаюсь.
Джуд?
Его глубокий и бархатистый голос шепчет мне на ухо:
— Ш-ш, ни слова.
Глава 12
Вайолет
Это Джуд.
Почему Джуд у меня дома?
Да, он ранее уже здесь был, учитывая ту записку, и то, что он читал мой дневник и рылся в моих вещах, но он ни разу не переступал порог моего дома, пока я была здесь.
Снова начал действовать более открыто? Например, когда Марио начал следить за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю или когда Джуд пришел в бар и затеял драку, а потом заставил меня уехать с ним и показал запись убийства его матери.
Перед тем как он убил человека у меня на глазах.
Мне пришлось буквально заблокировать это воспоминание и засунуть подальше к скелетам в шкафу, чтобы не сломаться.
После того как он оставил меня в покое, я подумала, что он, возможно, потерял ко мне интерес.
Я даже на это надеялась.
Но он здесь.
Собственной персоной.
Конечно, и именно когда я решила выйти из душа без бюстгальтера. Теперь я чувствую себя неловко.
Мое тело, которое обычно напрягается, когда мне грозит опасность, на удивление податливо, когда он прижимает меня к себе, одной рукой закрывая мне рот, а другой обнимая за живот. Его большая рука в перчатке сжимает мой живот поверх фартука, закрывающего футболку, а моя спина прижимается к его твердой, как камень, груди.
Он словно стена позади меня, возвышающаяся, непроницаемая.
Я слегка наклоняю голову, чтобы мельком увидеть его красивое лицо, которое, как обычно, выражает неодобрение.
В его глазах темнота.
Переизбыток жестокости.
И теперь все это направлено на меня. Как будто я его чем-то обидела.
Я пытаюсь отдернуть его руку, но он сжимает ее еще сильнее. Поэтому я опускаю ладонь, теряя всякую волю к сопротивлению – хотя у меня ее и не было.
Возможно, ему действительно стало скучно, и теперь он здесь, чтобы закончить начатое.
Я не должна испытывать облегчение от мысли о возможной смерти, но я лучше встречусь с ней лицом к лицу, чем буду объектом удушающей одержимости Джуда.
Он смотрит на меня сверху вниз с маниакальным вниманием, как будто, если я моргну, он не сможет больше меня прочитать.
— Кто хочет твоей смерти, Вайолет?
Я бормочу что-то в перчатку и качаю головой, но он не убирает руку.
— Кому еще ты навредила своей невинностью и этими фальшивыми улыбками?
— М-м-м.
— Но ты не можешь умереть, пока я тебе не разрешу. Единственный, кто может оборвать твою жизнь, – это я. Твой гребаный Бог.
Я дрожу, мои ягодицы неприятно трутся о его джинсы.
Нет.
Я чувствую себя странно всякий раз, когда он смотрит на меня с таким вниманием, как будто раздевает догола и разглядывает мое неприглядное тело.
Меня пронзает леденящее душу осознание – я чувствую себя неуютно рядом с Джудом не только из-за страха. Под этим страхом скрываются осколки чего-то чуждого.
— Так что в следующий раз, когда в тебя будут стрелять, не вставай и не пытайся играть в спасателя. Ты, черт возьми, спрячешься, слышишь меня?
Я широко раскрываю глаза.
— Я видел твои жалкие попытки быть супергероем на записях с камер видеонаблюдения, — он убирает руку от моего рта, затем опускает ее и обхватывает мое горло. Не настолько сильно, чтобы я начала задыхаться, но достаточно, чтобы я не могла пошевелиться. — Поздновато для этого, тебе не кажется?
— Не совсем, — шепчу я чуть слышно.
— Что?
— Ну, ты мог заставить меня смотреть, как пытаешь и убиваешь людей, если бы я позволила Марио умереть. Ты, кажется, думаешь,