На следующей день после школы меня ждали Панц и Пейджер – старшаки. Они тоже были из «Е», только этажом выше. Через полгода Панц и мой одноклассник Витя Зюзя Чупа-чупс напьются бормотухи и полезут грабить квартиру на второй этаж в бараках. В квартире будут муж и беременная жена. Муж возьмет топор, убьет Витю, голова повиснет на лоскуте кожи, как у Почти Безголового Ника, Панц выживет, отделается титановой пластиной в голове. Тогда его и станут звать Панцем от слова «панцирь», а сейчас я зову его Панц, потому что не помню, как его звали до топора. Топор дал Вите надгробие, а Панцу – имя. Довольно щедрый топор.
Пока же Пейджер преградил мне дорогу и сказал:
– В восемь вечера на пятаке у почты.
Панц присовокупил:
– Лучше сразу закусон неси и пойло.
Так мне забили первую в жизни стрелку. Звать с собой мне было некого, да я и не хотел. Нож, подкова, спортивный костюм. Я, наверное, боялся, просто надвигающийся новый опыт, казавшийся мне колоссальным, растворил страх, превратив его в волнение, как перед соревнованиями.
До стрелки оставалось пятнадцать минут. Я сидел во дворе соседнего с почтой дома, настраивался. Я знал, что старшаков будет толпа, знал, что повалят и будут пинать, но надеялся зацепить хоть кого-то.
Из подъезда вышел парень лет восемнадцати и сел рядом. Я нагнулся завязать шнурки – из джинсовки выпал отцовский охотничий нож. Парень отреагировал:
– На охоту собрался?
– Нет.
– А куда?
– Есть дело.
– Какое?
Я посмотрел на парня – чернявый, гибкий, смуглый и с таким телом, какое бывает, когда много подтягиваешься на турнике. Черная водолазка с горлом, черные джинсы, черные тупоносые туфли. Цыган? Видимо, оттого что парень был мне не знаком, я выложил ему всё. Общеизвестно – быть откровенным с незнакомцем легче, чем с женой. Нет контекста, то бишь истории, а раз нет истории, то нет и героев, а раз нет героев, то и больно делать некому, а раз некому, то можно говорить что думаешь, не опасаясь. Иногда мне кажется, что чужой боли мы боимся больше, чем собственной.
Парень посмотрел на меня внимательно, его черные глаза заблестели. Протянул руку.
– Олег.
Я пожал. Твердая, как перила.
– Спортик. Эээ… Паша.
– Я щас домой забегу, дождись меня.
Я кивнул. Олег ушел. Через пять минут он вернулся с пластиковой бутылкой из-под лимонада «Уралочка» и дал ее мне. Я уставился:
– Это что?
– Вода. Подойдешь на пятак и скажешь: «Пейджер, ты хотел бутылку, вот бутылка, Панц, ты хотел пойла, вот пойло». Повтори.
Я повторил, но у меня были возражения.
– Меня убьют.
– Just do it.
– Чё?
– Просто сделай это. При твоих раскладах это лучший вариант.
Олег посмотрел на часы. Они были массивными, блестящими, я раньше таких не видел.
– Мне пора. Удачи.
Я остался один. Спрятал бутылку в карман. Достал нож из ножен, опустил его лезвием вниз во внутренний карман джинсовки, встал, переложил подкову в задний карман боком, чтобы сразу легла в руку. Я устал ждать, я хотел, чтобы уже состоялась эта стрелка, чтобы меня побили, убили, я бы попал в кого-то подковой, воткнул нож, пусть будет больница, тюрьма, смерть, лишь бы действия, лишь бы я вышел из предбанника ожидания, муки воображения.
Я посмотрел на часы. У меня они командирские, желтые, дедушка подарил. Это сейчас я могу называть его «дедушка», а тогда он был для меня исключительно «дед». Дед родился в 1947 году от мамы, которую знал, и от офицера, которого так никогда и не увидит. Офицер, узнав о беременности уже в Москве, он был родом оттуда, напишет прабабушке письмо, предложит помогать деньгами. Прабабушка откажется. Она была гордой, глупой и молодой. Дальше бараки, Мотовилихинские заводы, тяжелый героический путь матери-одиночки. Правда, героический и тяжелый он только снаружи, изнутри баба Рита не унывала – ходила на заводские дискотеки, пыталась обрести личную жизнь, пела деду перед сном «Журавлей» и «Катюшу». Дед был не только ее ребенком, он был ребенком барака. Каждый сидел с ним понемножку, каждый что-то ему говорил, как-то воспитывал. В четырнадцать лет дед бросил школу и пошел на завод. В шестнадцать он встретил мою бабушку, она была двумя годами старше, они скоропалительно поженились. С точки зрения нашей эпохи скоропалительно, с точки зрения их эпохи все было естественно. Через два года дед ушел в армию и попал в ВДВ. Тогда дедовщины не было, поэтому дед прыгал с парашютом, а не красил газоны. Напрыгал он шестьдесят прыжков, чем всю жизнь гордился. Голубой берет и значок парашютиста извлекались из шкафа каждое 2 августа и водружались на свои места с физической значительностью. Пока дед был в армии, через девять месяцев, как он ушел, бабушка родила мою маму. Ее назвали Лена. Из армии дед пришел через три года. Его попросили остаться на год инструктором, и он остался. Пришел дед не с пустыми руками – купил по дороге килограмм лимончиков. Это такие желтые дешевые конфеты в сахаре. Взяв одну в руку и пососав, мама швырнула конфету на пол и захныкала. Бабушка вручила деду мусор и лимончики.
– Выбрось. Лена ест только шоколадные.
Бабушка не знала, какую очередь отстоял дед за этими конфетами и как корил себя за дополнительный год. Он и согласился-то из-за полковника Арсеньева, который прошел всю войну, герой Сталинграда, Берлин брал, таким людям не отказывают, но надо было отказать. Стоя посреди кухни с мусорным ведром и лимончиками, дед почувствовал, что потерял семью. Конечно, это было не так, постепенно бабушка, он и моя мама сложатся. Но сложатся криво. Каждый раз, продавливая что-то свое, дед будет орать. Это нельзя назвать абьюзом, скорее это крик сидящего в очереди, которого пытаются оттереть от кабинета. Дед отчаянно хотел быть отцом и мужем, просто ему повсюду мерещилось покушение на эти статусы, и он с этими покушениями нервно воевал. Со временем бабушка научилась предупреждать и гасить эти вспышки, воевать с ней деду стало неинтересно, он проигрывал, поэтому он переключился на дочь, потом на вторую дочь – Марину, но и с девчонками воевать было неинтересно, затем появился мой отец, с ним дед повоевал недолго, отец мог просто его убить, но зато, когда родился я, у деда появился идеальный объект для воспитания, утверждения. Не скажу, что дед ко мне как-то особо цеплялся, просто он подмечал мои несовершенства и незамедлительно об этом сообщал с довольным лицом. К пятнадцати я стал совершенен – пиджак не мят, рубашка бела, туфли сияют, ногти не обкусаны, волосы расчесаны, уши почищены, пушок на лице сбрит.
Посмотрев на часы, я вспомнил про деда, не про все, что я сейчас написал, а про шестьдесят прыжков с парашютом. Он падал в бездну, а я к людям боюсь идти? Сижу тут, как мороженая рыба. Я сунул руку в джинсовку и сжал нож. Кинутся – бей! И подковой. Прямыми, коротко. И пяться. Не по прямой, зигзагами. Не беги. А если побежишь, подпусти поближе и присядь, споткнутся – добьешь. Палку бы. Загонят – лезь на дерево. Кирпичом еще попасть надо. А с дерева на гараж и во весь опор, потом на заброшенную стройку, оттуда на кран, там по стреле и по тросу вниз, пускай-ка повторят! Я засмеялся всем этим воображалкам, выдохнул, встал и пошел на пятак.
На пятаке собралось человек двадцать – спортивные костюмы и куртки из свиной кожи, крупнопористые, с привкусом фальши. Были тут Жданов, Вова Бумага, Илья Поносов, Панц, Пейджер, еще кто-то, не вспомню, и старшак Дима Цаплин, ему двадцать три года, на КАМАЗе работает. Рядом с ним стояла Лена, она его обнимала, когда я подошел, они поцеловались, я глазам не поверил.
– Ты же с Сашей?!
– Была. Ну, параллельно. Я тебе не говорила, чтобы ты не проболтался.