Он покосился на Михаила Илларионовича. Тот стоял, прижав обе ладони к кокону. Зеленоватое свечение пульсировало в такт дыханию.
Михаил Илларионович оторвал руки от кокона через сорок минут и пошатнулся. Отступил на шаг, схватился за край ближайшего стола. Тяжело дышал.
Дмитрий Олегович привстал с кресла.
— Михаил Илларионович, может, вызвать кого-нибудь из дежурных целителей? — осторожно предложил он. — У вас же на службе целая бригада. Пусть помогут. Зачем вам одному надрываться каждый день?
Учитель поднял на него тяжёлый взгляд. Несколько секунд смотрел молча, потом усмехнулся. Криво, одним уголком рта.
— Обсуждали уже, Дима. Ты же сам знаешь: у них не хватит сил. Ни у кого, кроме меня, не хватит.
— Но вы выглядите… — Дмитрий Олегович замялся, подбирая слова.
— Как дерьмо? — Михаил Илларионович выпрямился. — Знаю. Я выгляжу ровно так, как должен выглядеть человек, который триста лет делает то, что делаю я.
Он добрёл до своего кресла — потрёпанного, продавленного, с подушкой на сиденье, и рухнул в него. Откинул голову. Прикрыл глаза.
— У обычного целителя запас маны сколько? — не открывая глаз, спросил он. — Класса B, скажем?
— Примерно двести — двести пятьдесят единиц, — автоматически ответил Дмитрий Олегович. Цифры он знал наизусть.
— А я за одну процедуру трачу полторы тысячи. Минимум. Сегодня — больше двух. Потому что оно растёт. Жрёт всё больше и больше.
Учитель помолчал. Потом открыл глаза и посмотрел на кокон.
— Я мог бы подключить десять целителей класса B, — продолжил он. — И все десять сдохли бы через неделю. Потому что Ибрагим берёт не количество, а качество. Ему нужна энергия определённой плотности. Чистоты, если хочешь. А такое могу дать ему только я.
Дмитрий Олегович кивнул. Это он тоже знал. Слышал не впервые.
Но каждый раз, когда Михаил Илларионович вслух произносил имя существа, по коже бежали мурашки. Учитель называл эту тварь по имени, как домашнее животное.
— У нас скачок магического фона, — Костаков решил сменить тему на более безопасную. — Двенадцать процентов. Это аномально.
— Я знаю. Это значит, что скоро.
Дмитрий Олегович сглотнул:
— Скоро — это…
— Недели. Может, дни. А может, и сегодня. Ибрагим созреет, чтобы выбраться из кокона.
В лаборатории повисла тишина. Только мерный гул вентиляции и влажная пульсация кокона.
Чав. Чав. Чав. Как огромное сердце, бьющееся в центре грота.
— И что тогда? — голос учёного прозвучал тише, чем он рассчитывал.
Михаил Илларионович медленно повернул голову. Посмотрел на учёного и улыбнулся.
Вот этой улыбки Дмитрий Олегович боялся больше всего. Спокойной. Удовлетворённой. Улыбки человека, который ждал чего-то очень долго — и наконец дождался.
— Тогда, Дима, голубчик, — Учитель поднялся из кресла, подошёл к кокону и положил на него ладонь, — всему миру не поздоровится. Разломы заполонят всё.
Кокон вздрогнул под его рукой. Пульсация снова участилась. Монитор показал скачок биоритмов — существо шевелилось. Разворачивалось внутри.
Дмитрий Олегович увидел на «рентгене», как контур дракона медленно двинулся — крыло отошло от тела, шея выпрямилась.
А потом раздался утробный рёв. Он шёл не из динамиков, а прямо из кокона. Из самой его глубины. А за ним волной от кокона прошлась энергия. Задела Костакова, и тот едва не свалился.
Стены лаборатории задрожали. Чашка с кофе поехала по столу, упала на пол и разбилась.
Дмитрий Олегович вцепился в подлокотники кресла. Сердце заколотилось так, что в висках застучало. Он смотрел на монитор и видел то, чего боялся все пять лет.
Оно двигалось целенаправленно и осознанно. Шея вытянулась, голова повернулась. Крылья раскрылись, упёрлись в стенки кокона. На «рентгене» было видно, как напрягаются мышцы, как вздуваются жилы на мощных конечностях. Оно давило изнутри. Проверяло стенки на прочность.
Рёв повторился, но громче и яростнее. По поверхности кокона побежала трещина. Из неё сочился красноватый свет и пар, горячий, как из чайника.
Ещё трещина. И ещё одна. Три линии разлома расползались по оболочке, ветвились, пересекались. Багровые прожилки вокруг них пульсировали бешено, будто пытались залатать повреждение. Но не успевали.
Дмитрий Олегович перевёл взгляд на Михаила Илларионовича.
Учитель улыбался. Широко, открыто, почти восторженно. Так улыбается отец, глядя на первые шаги ребёнка.
— Совсем скоро, — прошептал Михаил Илларионович. Его голос дрожал от предвкушения.
Трещины на коконе расширились. Красный свет бил из них ярче, жарче. Температура в лаборатории подскочила на несколько градусов — Дмитрий Олегович чувствовал, как пот стекает по спине. Аварийная вентиляция загудела, пытаясь компенсировать.
Рёв перешёл в вой. Будто тварь внутри кокона не просто хотела вырваться — она страдала или злилась. Или и то, и другое.
— Михаил Илларионович… — Костаков встал из кресла. Ноги подкашивались от страха. — Может, стоит активировать защитные контуры? На всякий случай?
Учитель не обернулся. Провёл пальцами по трещине на коконе — бережно, как по щеке спящего ребёнка.
— Не нужно, — тихо ответил он. — Когда Ибрагим выйдет, никакие контуры не помогут.
— Но…
— Дима, — Михаил Илларионович наконец обернулся. Глаза блестели. В зеленоватом свете лаборатории его лицо казалось совсем молодым — ни морщин, ни усталости. Только азарт. — Я готовился к этому около трёхсот лет.
Дмитрий Олегович не нашёлся, что ответить. Он знал, что Учитель всё предусмотрел. Это был человек, который планировал на столетия вперёд.
Другое дело, что в этих планах судьба одного учёного-неудачника из Новосибирска, скорее всего, никакой роли не играла.
Кокон содрогнулся. Тяжело, как раненое животное. Новая трещина прорезала оболочку сверху донизу. Красный свет хлынул из неё потоком, залил стены, потолок, мониторы.
Дмитрий Олегович сел обратно в кресло. Повернулся к мониторам. Руки тряслись от нарастающей паники, но он заставил себя положить пальцы на клавиатуру. Фиксировать данные. Это единственное, что он умел. Единственное, зачем его сюда привезли.
— Нет, Дима, — Учитель с сожалением убрал руки от кокона. — Что‐то его потревожило, но этого было мало. Сегодня Ибрагим не выберется на свободу.
Учёный с облегчением выдохнул. Значит, время пожить у него ещё есть.
— Но тогда что это было? — любопытство пересилило страх ученого, и он спросил.
— Нас обнаружили. А это не есть хорошо… И готов поклясться, что к этому приложил руку наш отрок Глеб.