— Ты ее старше почти на двадцать лет, блять! — Вадим не говорит, а выплевывает слова. — Ты мне как брат! Я тебе доверял свою дочь, а ты! Ты!..
— Я люблю ее, — говорю я.
Голос мой тих, но налит такой уверенностью, что даже Лилит замирает, взирая на меня своими искрящимися глазами, которые я так долго заставлял плакать.
Это все, что я могу сказать. Это единственная правда, которая сейчас имеет значение.
В ответ несется новый виток мата. Вадим делает стремительный выпад вперед. Его кулак со всей силой врезается мне в скулу. Голова отшатывается, по рту расплывается знакомый медный привкус.
Принято. Справедливо. Он имеет на это полное право.
Я потираю челюсть, но не отступаю ни на шаг, глядя на него прямо.
— Знаешь, за что? — хрипит Вадим, его грудь тяжело вздымается.
— Знаю, — спокойно отвечаю я. За то, что причинил боль его дочери. За то, что предал его доверие. За все. — Но и ты знаешь, что в следующий раз я верну удар. Считай этот пропущенный кулак бонусом тебе за то, что я огорчил твою дочь.
— За то, что ты огорчил мою Лилит, я тебя вообще евнухом сделаю! — рычит он, делая еще шаг вперед.
— Папа, не надо! — вскрикивает Лилит, и я мгновенно поворачиваюсь к ней, забыв о брате. Главное — чтобы она не двигалась резко, не причинила себе боль.
И тут она выдает, срываясь на крик:
— Это я его соблазнила, папа! Это я! Я сама сделала ему минет, я угнала и разбила его машину, а потом…
«Черт. Маленькая, ну зачем⁈ Особенно про минет. Этого сейчас прямо не хватало» — мысленно простонал, предчувствуя новый виток апокалипсиса.
Слова «минет» оказывается достаточно. Лицо Вадима искажается гримасой такого первобытного ужаса и ярости, будто он только что узнал, что его дочь принесли в жертву древнему божеству.
Кажется, теперь из его ушей действительно пошел пар.
— ТЫ… ЧТО⁈ — это уже был не крик, а какой-то надрывный, звериный рев.
Его кулак снова летит в мою сторону. На этот раз я успеваю уклониться, ловя его запястье с силой, которой он от меня не ожидал.
— Хватит, Вадим, — говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово сквозь свой гнев. — Следующий удар я действительно верну. И мы будем выяснять отношения в коридоре, а не у больничной койки твоей дочери. Она напугана и ранена. Ты действительно хочешь продолжать этот цирк при ней?
Он замирает, тяжело дыша, его глаза бешено метаются от моего спокойного лица к бледному, испуганному лицу Лилит.
Он заводит другую руку за голову и издает звук, среднее между рычанием и стоном.
— Ладно, — он выдыхает, и я отпускаю его руку. — Ладно. Но это не конец разговора.
— Я и не надеялся, — сухо отвечаю.
Пользуясь его замешательством, я поворачиваюсь к Лилит. Сажусь на край кровати, закрывая ее собой, и снова беру ее руку. Мой палец автоматически находит ее пульс и следит за его частым, но ровным ритмом. Жива. Цела. Моя.
— Вадим, дай нам пять минут. Пожалуйста, — мой тон не оставляет пространства для споров, но в нем звучит искренняя просьба и уважение к сводному брату и другу.
Отец Лилит смотрит на нас еще мгновение, потом мычит что-то нечленораздельное, разворачивается и выходит из палаты, громко хлопнув дверью.
Я поворачиваюсь к Лилит. Мои пальцы переплетаются с ее, гладят костяшки, запястье. Такая хрупкая. И такая сильная.
Аккуратно, стараясь не задеть ее больные места, устраиваю ее так, чтобы она сидела на кровати.
— Ты солгал, — говорит она без предисловий.
— Да, — не отвожу глаз. Только правда с этого момента.
— И про невесту.
— И про невесту. Я думал… я думал, так будет лучше. Для тебя.
— Ты не имеешь права решать за меня. За нас, — ее голос дрожит, но она держит мой взгляд.
— Я знаю, маленькая. Но я думал… обо всем. О разнице в возрасте. О Вадиме. О всех этих пересудах, сплетнях, косых взглядах, с которыми тебе придется столкнуться, если мы будем вместе. Я не хотел этого для тебя.
Лилит протягивает свободную руку, хватает меня за галстук и с силой, которой я от нее не ожидал, притягивает к себе вплотную. Я не сопротивляюсь. Наши лица совсем рядом.
— Мне все это неважно, — шепчет она мне прямо в губы. — Самое большое счастье для меня — просто быть в твоих руках. Чувствовать, что ты мой.
Ее слова сжигают последние остатки моих сомнений. Мои глаза вспыхивают. Я издаю тихий болезненный стон и целую ее.
Уже не нежно, а жадно, властно, заявляя права.
Потом отрываюсь.
— Тогда… — хрипло шепчу ей, — тогда позволь мне держать тебя в своих руках до конца дней, Лилит.
Я соскальзываю с койки и опускаюсь перед непонимающей девушкой на одно колено.
Пусть и в больнице, но идеально. Так и должно быть.
Достаю из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Ее глаза расширяются.
— Я долго думал, пока летел сюда. Пока стоял под дверью и не мог зайти. Пока наблюдал за тобой, такой хрупкой. Я слышал слова врачей, что просто чудо, что ты жива и отделалась легкими травмами. И я понимал… — мой голос срывается, и я на секунду замолкаю, собираясь с мыслями. Соберись, Михэль Вале. — Я понимал, что мог опоздать. Мог не успеть. Что тебя могла забрать смерть. Осознал это… и ужаснулся. Этот мир без тебя мне не нужен. Лилит…
Открываю коробочку. В ней лежит кольцо, изящное с рубином цвета багровой розы, окруженным россыпью бриллиантов. Оно идеально подходит ей.
— … ты позволишь мне стать твоим мужем?
Она не может вымолвить ни слова. Просто смотрит на меня, на это кольцо, и слезы снова текут по ее щекам, но теперь это слезы абсолютного, безоговорочного счастья.
Она может только кивать, снова и снова.
Я снимаю кольцо с бархата и осторожно, почти с благоговением, надеваю его на палец.
И тогда Лилит наклоняется ко мне, а я тянусь к ней. Наш поцелуй — это обет. Страстный, безмятежный, полный обещания будущего.
Я на коленях у ее ног, а она зарывается пальцами в мои волосы, прижимает меня к себе. Я обнимаю ее бедра своими большими ладонями, чувствую под тонкой тканью халата тепло ее кожи, округлость ее форм.
Легко, почти несмело провожу руками выше, слышу, как ее дыхание моментально срывается, и она издает тихий, глубокий стон, который отзывается во мне немедленной реакцией.
— Михэль… — шепчет она, и в этом шепоте — вся моя вселенная.
Я прижимаюсь лицом