Я распахиваю шкаф и выуживаю поношенное платье из третьих рук. Мне не обязательно носить такое. Грей и Айла платят достаточно, так что у Катрионы есть два вполне модных платья из вторых рук. Но это конкретное платье я купила сама для одной весьма специфической цели: шпионить в Старом городе и не быть принятой за секс-работницу.
Это платье было продуктом массового производства даже в свои лучшие годы, а на следующей стадии оно превратится в ветошь. Но оно чистое и хорошо заштопанное. Одежда молодой женщины, у которой гордости больше, чем денег.
Я надеваю его так быстро, как только могу, но для меня это все равно недостаточно быстро. В современном мире я обожаю летние сарафаны за их простоту: натянула и пошла. В викторианской Шотландии такого не существует, и даже если я натяну это поверх нижнего белья, остается еще дюжина крошечных пуговиц и еще дюжина крошечных крючков и петелек.
Я замираю, чтобы сунуть в карман выкидной нож Катрионы. Да, в моем платье есть карман — просто он гораздо больше, чем хотелось бы, а значит, нож в нем иногда теряется. Я все еще застегиваюсь, когда кубарем скатываюсь по лестнице. Если я уверена, что цель Алисы — Старый город, то выход через заднюю дверь добавит пару лишних секунд к моему пути, так что я выскальзываю через парадную.
И точно: не успеваю я дойти до тротуара, как в конце улицы появляется Алиса. Я ныряю обратно в тень, наблюдая, как она пересекает Роберт-стрит. Она все еще в рабочем платье, что заставляет меня на миг засомневаться, пока я не вижу в ее руках корзину с набитой в нее одеждой.
Ладно, это умно, жаль, я сама до этого не додумалась. В Новом городе корзина с бельем создаст впечатление, будто юная горничная выполняет поручение. А потом она сможет переодеться, прежде чем перейдет Маунд.
Между Старым и Новым городом пролегает четкая, безошибочно узнаваемая граница — что в это время, что в наши дни, — и мест, где ее можно пересечь, не так уж много. Я знаю, куда направляется Алиса, и могу держаться на достаточном расстоянии, чтобы она не обернулась и не заметила меня. Она и не оборачивается.
Алиса бодро шагает в гору мимо садов Куин-стрит, пока не доходит до Принсес-стрит. Как и в современности, Принсес-стрит — широкая и оживленная магистраль; в этот час она остается единственным шумным местом в Новом городе, остальная часть которого — тихий жилой массив.
Кареты и повозки катят в несколько рядов: магазины принимают вечерние поставки, а местные жители выбираются на вечерние развлечения. На улице шумно, все застлано дымом, воняет конским навозом и углем; я использую все это, чтобы подобраться к Алисе поближе.
Как и ожидалось, она сворачивает в гору, на Маунд, который отделяет Новый город от Старого.
Я едва успеваю начать подъем, как теряю ее из виду. Я ускоряю шаг, глядя направо и налево. Другого пути в Старый город поблизости нет, значит, она должна была…
Алиса выскакивает из-за стены. Я быстро отступаю и разворачиваюсь, делая вид, что любуюсь видом на холм. Считаю до пяти. Затем осторожно поворачиваюсь: она снова идет вверх, корзины при ней нет, а рабочее платье сменилось поношенным коричневым нарядом, которого я раньше не видела.
Похоже, не у одной меня есть спецкостюм для инкогнито-перехода через Маунд.
Я не могу не заметить, насколько бесформенно платье Алисы. Это практически мешок из-под картошки. Можно было бы притвориться, будто оно ей просто велико, но я знаю, что дело в другом. Она изо всех сил старается выглядеть ребенком, скрывая любые признаки расцветающей женственности — на случай, если у кого-то возникнут дурные мысли. В двенадцать лет Алиса достигла того возраста, когда об этом нужно заботиться. Я могла бы сказать, что в современном мире все иначе, но я коп — и я знаю правду.
Алиса направляется в ту часть города, где можно встретить секс-работниц ее возраста, и опасность для нее представляют не «низменные» мужики из «подлых сословий». Опасаться ей стоит хищников, приходящих из Нового города — секс-туристов, которые верят, что за деньги можно купить всё что угодно… и, к сожалению, они правы. И здесь тоже нет никаких отличий от моего мира.
Еще сто лет назад Эдинбург состоял только из Старого города. Это был обнесенный стеной средневековый город, и наличие стен означало, что строить можно только вверх. Перенаселенность и все более гнусные условия жизни возымели тот эффект, который они имеют всегда: те, кто может уехать, уезжают. Так был построен Новый город, и начался исход.
В этот период в Старом городе еще есть кварталы рабочего класса, но полно и трущоб; я угодила как раз в то время, когда люди начинают это осознавать и организовывать скоординированные усилия по улучшению условий. Звучит здорово, да? Ну-ну… Под «улучшением условий» они имеют в виду снос доходных домов и вытеснение бедноты в другие места путем строительства новых зданий с непомерной арендной платой. В очередной раз убеждаюсь: почти ничего не изменилось.
Когда входишь в Старый город, есть вариант проследовать через него насквозь — по Северному мосту, прямо над трущобами, в другую новую часть Эдинбурга. Удобно для тех, кто хочет притвориться, будто Старого города не существует, буквально пролетая над ним.
Но Алиса идет не к Северному мосту. Она пересекла Королевскую милю и спускается по одной из улиц с новостройками — Аппер-Боу.
Теперь мне нужно держаться еще дальше, в основном чтобы следить за обстановкой. Мое невзрачное платье говорит, что я не продаюсь, но его состояние намекает, что этот вопрос может быть предметом переговоров. Будь я действительно молодой женщиной в этом районе и выгляди я так, как сейчас, это было бы справедливым предположением. Это не вопрос морали — это вопрос выживания, и я удивлена, что Катриона, с ее-то внешностью, не пошла по этому пути.
Я держусь поодаль, чтобы мне не приходилось нырять в дверные проемы или узкие проулки, спасаясь от взгляда Алисы. Сделай я так — и только спровоцирую кого-нибудь на слежку за мной.
Я уже подхожу к Грассмаркету, когда чей-то голос произносит почти мне в самое ухо:
— Надеюсь, ты в курсе, лапушка, что за тобой следят?
Я разворачиваюсь так резко, что втыкаюсь лицом прямо в мужскую грудь. Когда я отшатываюсь, чьи-то руки крепко хватают меня за предплечья. Я вырываюсь, вскидываю голову и…
— Черт бы вас побрал, — говорю я, переставая сопротивляться и свирепо глядя на него.
— Попрошу без выражений, Мэллори. В самом деле, возможно, нам стоит ограничить ваши визиты в Старый город, если они так на вас влияют.
У этого человека хватает наглости ухмыляться. Ладно, это скорее искренняя улыбка, но я не в том настроении, чтобы искать отличия.
Я хмуро смотрю на него снизу вверх. Очень сильно снизу вверх. Как и его сестра, Дункан Грей высок, в нем около шести футов, а значит, он возвышается над каждым в этом квартале, кто в детстве не наслаждался столь же обильным рационом.
Если не считать роста, Грей не слишком похож на сестру. На сводную сестру, стоит уточнить, хотя ни один из них не делает такого различия. Грей — плод внебрачной связи; отец привез его домой и свалил малыша на плечи жены, чтобы та его растила после смерти матери мальчика. Я говорю «свалил». Миссис Грей никогда бы не использовала такое слово. Она понимала, что вся вина лежит на ее муже, и воспитала Грея как своего собственного сына.
Это часть скандала, который навсегда останется пятном на репутации Дункана Грея. Другая часть… Что ж, его мать явно не была белой. У Грея коричневая кожа, причем настолько, что никто не принял бы это за загар, даже если бы в Шотландии солнце светило достаточно часто для этого. Черты его лица наводят на мысль, что его мать была родом из Индии, но отец наотрез отказался сказать об этой женщине хоть слово. Он унес эту тайну в могилу, лишив сына половины его наследия.
Помимо высокого роста, Грей еще и широкоплеч, и крепок, как и его сводные братья и сестры. Это делает его внушительной фигурой; у него непослушные темные волосы и суровое лицо, на котором почти всегда застыло соответствующее суровое выражение. По крайней мере, в присутствии тех, кого он знает недостаточно хорошо, чтобы ослабить бдительность. Сегодня же в его карих глазах пляшут озорные искорки, и в любое другое время я бы за это уцепилась — это как вспышка солнечного света, пробивающаяся сквозь городской смог и прибрежный туман, — но прямо сейчас я остро осознаю, что Алиса ускользает.