– Ага, и Красную Армию перед войной без командиров оставил…
– Опять вранье. Бонапартишек он проредил. Иному младшему лейтенанту мандавошка на погоне маршальской звездой кажется. Она ему Родины дороже, как Тухачевскому. Или зайдем с другого бока. Сколько на Гитлера за войну покушений было? То-то и оно. А на Сталина ни одного. Потому и смог до Победы довести и разруху одолеть. Больше всего боюсь, Егорша, помрет Андропов, свалится на нашу голову какой-нибудь трепач, вроде Хруща, все тогда прахом пойдет…
– А в мудрость партии вы, значит, не верите? – поддел я.
– Партия – это тело, к которому еще и голова нужна. Ладно, ты иди, тебе выспаться надо. Вы завтра над Ковригиным не лютуйте! Он, конечно, мужик спесивый, задиристый, но ему Бог дал талант, а за талант многое прощается.
– Что ж ваш Сталин за талант не прощал?
– Еще как прощал! Он предателей не прощал, даже талантливых. А Ковригин не предатель. Вот Солженицын как есть предатель. А Ковригин – нет, хоть он из кулаков…
– Я почему-то тоже так подумал.
– Ты подумал, а я точно знаю. Но ты, Егорша, с ним по совести поступай. Даже если ошибешься, не так себя корить потом будешь. Вот когда схитришь, а после все равно впросак попадешь, вот тогда даже себе самому сказать нечего. Смотришь в зеркало и видишь подлого дурачину. Ты сам-то читал эти рассказы?
– Читал.
– С душком?
– Что вы имеете в виду?
– Ну, он за советскую власть или против?
– Скорее, против. Ему при царе больше нравится.
– Не жил он при царе – вот и нравится. Ладно – иди. А то завтра проспишь, и посадят тебя, как при Сталине… – Ветеран усмехнулся железными зубами, блеснувшими в холодном свете луны.
66. Гражданин проспамши
Нет ни рубля. Жена ушла к соседу.
И выпер геморрой как на беду.
Пей и ликуй, что не случилось это
С тобою, брат, в 37 году.
А.
Мне приснился страшный сон: я арестован по доносу Торможенко и приговорен к расстрелу. Не помогли ни чистосердечное признание (в чем именно – не помню), ни ходатайство парткома, ни заступничество чекиста Бутова. Последнее свидание мне дали почему-то с Летой, но она пришла, ведя за руку Алену, а та упиралась и хныкала: «Не хочу, у него ремень с пряжкой…» Гаврилова обещала ждать, даже если мне дадут 10 лет без права переписки. Дочь поклялась никогда больше не трогать мамины марки. А на Нину мне разрешили взглянуть в зарешеченное окно: жена стояла во внутреннем дворике, на булыжной мостовой в новой шубе и плакала. Я просунул между прутьями руку, помахал, но она даже не заметила.
– Не валяйте дурака, осужденный, и не морочьте голову двум приличным женщинам, вас завтра расстреляют, а им надо устраивать личную жизнь, рожать детей… – сурово посоветовал мне следователь, когда Лета и дочь ушли.
– Я подал кассацию!
– Она отклонена. Распишитесь в уведомлении. Будьте мужчиной! Примите пулю достойно.
– Но я не хочу умирать!
– А кто хочет? Смерть всегда приходит по расписанию, просто никто из нас не знает этого расписания.
Следователь погладил бритую бугристую голову, одернул длинную синюю гимнастерку и вышел из камеры, не зная, что его самого шлепнут через год, когда начнут чистить органы от ежовских опричников. У моего сна имелась одна странная особенность: и я, и Лета, и Нина, и Алена, и даже доносчик Торможенко – все были одеты по моде восьмидесятых. Толя пришел на очную ставку в джинсовой куртке «Lee», которую ему привез из Штатов тесть. Обвинив меня в клевете на советскую власть посредством бездарной повестушки «Дембель», он достал из кармана электронную забаву «Том&Джерри», made, как говорится, in USA, и принялся азартно давить на кнопки. Моя Алена о такой игрушке могла только мечтать, пробавляясь жалким советским аналогом «Ну, погоди!». Однако странная наша одежда нисколько не тревожила подозрительных следователей и бдительных конвоиров, носивших мешковатую довоенную форму со знаками различия в петлицах. Говорят, эти шпалы, кубики, ромбы придумал Казимир Малевич по заказу Льва Троцкого.
Когда меня вели по бесконечному желтому коридору, я лицом к лицу столкнулся с тем самым стариком, с которым разговаривал под лестницей ночью. На нем была все та же полосатая пижама, но лицо совсем молодое, жутко избитое, в кровоподтеках. Я хотел кивнуть, даже поздороваться, но наткнулся на умоляющий взгляд и похолодел, поняв страшную опасность, ведь, узнав, что мы знакомы, следователь пририсует к разветвленной схеме антисоветского заговора еще два кружочка, и допросы с изобретательной жестокостью пойдут по новому кругу.
Потом, запершись на ключ, я сидел в камере смертников на привинченной к полу железной кровати, ожидая, когда за мной придут, и мучительно искал выход из гибельной ситуации. Я знал, выход есть, и очень простой, но никак не мог вспомнить, так забываешь фамилию одноклассника, зачитавшего твоего Жюля Верна. Ну как же его звали, как? Еще вчера помнил…
В дверь загрохотали:
– Полуяков, на выход с вещами!
«С вещами» – это значит в расход.
Я встал, взял в руки узелок и снова сел от слабости в коленях, потом с трудом поднялся и медленно пошел к вратам смерти…
– Полуяков, твою мать, скорее! Перед смертью не надышишься! Отпирай, вражина!
И тут я вспомнил. Господи, как все просто! Ну, конечно же, конечно же, мудрый и родной Сталин все продумал и предусмотрел. Строго борясь с облыжными приговорами и вредителями в органах, вождь приказал: если осужденный на смерть не признает себя виновным, он может не отпирать дверь камеры палачам. Они будут колотить по железу, обзывать трусливой гиеной, обещать лютую расправу, но главное