Офис — стеклянная башня, царит над Москвой. Вошел — все замерли. Кролики перед удавом. Ему плевать. Тащит меня за собой, как куклу.
Лифт. Стеклянные стены. Высота — захватывает дух.
Прижал к стене. Жар его тела. Мощь мускулов сквозь тонкую блузку.
— Зачем сбежала, киска? — голос — сталь.
— Я не ваша рабыня, — рычу, собирая остатки смелости. — Не обязана подчиняться.
— Зря, киска, — шипит, прижимается ближе. — Раздражаешь меня. Не испытывай мое терпение.
Губы — на пульсирующей жилке. Глаза закрыты. Ладони — сжаты. Пытаюсь унять дрожь, которая сотрясает все тело.
По позвоночнику — разряд тока, острая боль — в пояснице.
Его вздох. Рокот, похожий на рычание зверя.
— Аромат — слабый, — злость в его голосе, как удар хлыста. — Вчера — сильнее был. Что ты сделала?
Двери лифта распахнулись. Схватил за запястье, потащил по коридору. Сотрудники — тени, шарахаются от нас, как от чумы. Секретарша — взгляд испуганный, но Аяз ее игнорирует.
— Потом, — рычит он на нее. — Занят.
Мы одни. Его кабинет. Запах древесины. Темные тона. Словно логово зверя, куда пускают не всех. Первый раз вижу такой стиль. Строгий. Со вкусом. Ничего лишнего.
Запах древесины. Дорогой кожи. И его. Аяза.
Вдыхаю, пытаясь понять, чем он пахнет. Еловые ноты. Запах влажной земли. Морской бриз. Странное сочетание, но… приятное. Его аромат, теперь лишь понимаю о чем он. Легкий оттенок дорогого парфюма.
Тепло разливается по телу. Непонятное расслабление. Пугающее.
Аяз проходит в глубь кабинета. Ослабляет галстук, словно освобождается от оков. Уселся в кресло — трон своего царства. Жестом указал, куда сесть мне.
Медленно подхожу. Сажусь на стул, чувствуя себя как мышь в клетке. Смотрю на город за панорамным окном — на чужую, недоступную мне жизнь.
— Что за приступы? — вдруг спрашивает Аяз, словно прочитав мои мысли. Взгляд — изучающий, пронизывающий, видит меня насквозь.
— С детства, — опускаю глаза, не в силах выдержать его взгляд. — Как астма…
— Местные врачи сказали? — ирония в голосе — острое лезвие.
— Местные? — бровь — вверх. Взгляд — в его глаза.
— Да, — голос вибрирует, глаза — гипноз.
— Не совсем, — пытаюсь взять себя в руки, но его голос, его взгляд — все плывет.
— Каждое слово — клещами вытягивать, — рычит, раздражен.
— Папа… нашел лекаря… местного… он… лекарство… — лепечу, словно в бреду. Зачем я ему все это рассказываю?
— Лекарство с собой?
— Да… но…
Ладонь — протянута. Ждет.
— Нет, — прижимаю сумку к себе. Паника. Приступ. Так скоро? Раньше такого не было…
Глаза — закрыты. Считаю до десяти. Не помогает.
Что-то ломается внутри. Тело — в огне. Воздуха нет.
— Кира, — голос Аяза — словно сквозь вату, сквозь толщу воды. Далеко.
Жар — обжигает грудную клетку, растекается по венам, словно яд.
Чужое. Внутри меня. Берет контроль.
Страх. Паника. Ужас, ледяными когтями сжимает душу.
Жар — все сильнее, обжигает, разрывает изнутри. Тело — не мое. Кто-то другой. Пытается взять контроль.
Пугает до чертиков.
В детстве… такое было… словно две меня… внутри… Папа нашел врача… таблетки… Панические атаки… исчезли…
А сейчас… снова… Что-то ломается, рвется, кричит внутри.
Сжимаясь, словно загнанный зверек, забиваюсь в угол кресла.
Его рука — на плече. Обжигает теплом. Импульсы — по телу. Успокаивают. Расслабляюсь.
— Дыши, киска, просто дыши, — шепот — как бальзам на раны. Тишина в голове. Вакуум.
Последнее, что вижу — Аяз на коленях передо мной. Зрачки — расплавленное золото.
Темнота.
Глава 4
Сознание возвращается медленно, словно из тумана, из темноты.
Офиса нет. Стены другие. Мебель — другая. Запах — чужой.
Незнакомая комната. Просторная. Роскошная. Огромная кровать. Панорамные окна.
Я встаю, ноги ватные, голова кружится. Осматриваюсь, держась за край изножья.
Знакомый стиль — дорогой, изысканный. Всё, как у Аяза. Холодный, продуманный до мелочей. Ни одной личной детали. Ни единого шанса зацепиться за что-то своё.
Это отель. Его отель.
Стон вырывается сам. Полный боли, отчаяния. Возвращения в клетку.
Опять здесь. В его логове.
Память пуста, словно выжженная земля. Вспышка паники — единственное, что оживает внутри. Она — как огонь, обжигающий изнутри, оставляя после себя только пепел и страх.
День. За окном солнце светит ярко, безжалостно. Уже что-то. Лучше, чем ночь.
Смотрю на себя. Бельё. Кружевное. Чёрное. Полупрозрачное.
Он… он раздевал меня.
Мысль пронзает, как удар током. Вздрагиваю.
Постель огромная, мягкая, как облако. Но в ней — холод. Ни следа комфорта. Ни тепла.
Одежда…
Нигде.
Где моя одежда⁈
Злость вспыхивает мгновенно. Разливается по венам, жжёт, заставляет дышать чаще. Я не послушная жертва.
Сидеть? Ждать? Покорно, как жертва, пойманная волком?
Нет.
Я открываю шкаф. Внутри — рубашки. Белые, голубые, розовые. Идеально выглаженные, с едва уловимым ароматом его парфюма.
На каждой — он.
Ткань приятная. Прохладная. Шелковистая. Я натягиваю одну, чувствуя, как она ложится на кожу. Скрывает бёдра. Словно броня. Временная.
Я вдыхаю глубоко. Запах хвои. Влажной земли. Морской бриз. Его аромат. Узнаваемый до дрожи.
Кабинет. Дверь приоткрыта.
Он там. Хмурый. Сосредоточенный. Телефон у уха. Говорит тихо, но с жёсткостью, которая прорывается даже сквозь стены.
Я замираю в проёме. Тень. Невидимая.
Сердце колотится. Громко. Навязчиво. Словно он может услышать.
Разговор обрывается. Скрип ручки по бумаге — как по стеклу.
Его взгляд — в мою сторону. Лёд. Вытаскивает меня из темноты, как прожектор.
— Долго стоять будешь? — бровь вверх, иронично. — Подойди. — Голос — сталь. Холодный. Безапелляционный.
Я делаю шаг. Руки дрожат. Хочется бежать. Но я иду. Потому что боюсь. Потому что не знаю, где выход.
— Я… не хотела… — шепчу. Мелко. Может, получится стать снова тенью?
— Мне плевать, чего ты хотела, киска. — Его голос — ледяной. — Долг надо отрабатывать. А он у тебя… совсем не игрушечный.
Я делаю ещё шаг. Ещё. Стол между нами — как бастион. Он за ним — как король. Властный. Недоступный.
— Что… вы хотите? Я… заплачу… — слова рвутся наружу. Сбивчиво. Паника душит. Я с трудом дышу.
— Нет, киска, — усмешка. Хищная. — Деньгами ты не расплатишься.
— Что?.. — голос срывается. Предчувствие скользит по позвоночнику. Липкое. Тёмное.
— Не дрожи. — Его усмешка всё такая же. Опасная. Но в ней — странная нежность, неуместная. Как если бы палач гладил шею до удара.
— Я… я ничего не умею…
— Разберёмся. — Его взгляд сканирует меня. — Ты вообще знаешь, кто ты?
Я замираю. Слова теряются. Мысли — разбиты.
— Не знаешь. — Он тяжело вздыхает. Протягивает руку к ящику. Шум бумаг. Папка летит на стол.
— Кира Соболева. 1993 год. — Он читает,