Лебедянский понял, что где-то, на каком-то повороте крутящегося жизненного стеллажа что-то перепутал, и уже собирался уйти, но в зале было очень душно, и у Лебедянского закружилась голова. Он присел на последнем ряду, обнял свой потертый, в изломах пакет и глубоко задышал. Воздух входил с трудом. Лебедянский задремал, а вернее сказать, потерял сознание.
Со стороны он выглядел относительно безобидно, и Лебедянского не тормошили. Очнулся он в окружении нескольких женщин и мужчин за сорок пять — пятьдесят, которые смотрели вперед и кивали. Там, впереди, стоял высокий козлобородый мужчина того же возраста в косой тряпичной накидке, говорил и медленно, будто его накачали транквилизатором и огрели по башке сковородкой, разводил руками.
Вот тогда и стала начинаться Япония. Вот в тот день она уже потихоньку и началась.
Лебедянский включился в речь козлобородого, когда тот переходил от пути одиночества как одной из важных составляющих концепции дзен-буддизма к практике дзадзен. Лебедянский, смахивая с себя обморочную пелену, слушал про японскую мудрость и древние японские медитации. Сначала уйти мешала слабость, а потом уходить было уже и не нужно. Стало очевидно, что все сложилось правильно, что стеллаж судьбы привел Сергея Геннадьевича именно туда, куда было надо.
Мир наконец-то обрел темп, в котором сам Лебедянский всегда и жил. Все стало неспешным, несуетливым. Лебедянский будто очутился в саду, и духота ушла.
— …обратим внимание внутрь себя… — доносилась до него неторопливая глуховатая, словно звучавшая из-под подушки, речь козлобородого. — Подбородок приподнят… спина прямая, как шест… шея вытянута, словно стебель… руки в космической мудре… не задерживаем внимание на приходящих мыслях… все несущественно… руки в космической мудре… извините, руки в космической мудре!
Лебедянский выпал из медитационной дремы из-за того, что его начали дергать за рукав. Пытаясь понять, что происходит, он смотрел, как козлобородый грубо берет его руки, кладет ладонями вверх, левую на правую, и отходит. Слева раздалось недовольное цоканье. На Лебедянского злобно посмотрела женщина с редкой проволочной бородкой и в резиновых сапогах.
Все правильно, решительно кивнул он сам себе. Все правильно, обучение — тяжелый процесс, преподавателям, наставникам всегда непросто, это он сам, Лебедянский, виноват, что не знал, что пришел просто так, не спросив, еще и уснул, он исправится, исправится, исправится. Взглянул на козлобородого пристыженно, но с восхищением. Тот, разрезая пространство рукавами, уже зажег благовонческую палочку и сказал, что теперь они все вместе проведут иссю — будут медитировать, пока палочка не сгорит. А потом можно будет купить и подписать его книги, которые вот лежат, на столике. С некоторыми из них в пакете с заломами Лебедянский вышел из книжного.
Даня время от времени пытался разговорить Лебедянского. Сначала — разговорить, потом — просто включить хоть в минимальную беседу о чем-то бытовом, какделашном. Все — от погоды до самочувствия — пролетало мимо. Только история могла зацепить Лебедянского — и Япония.
Самого Даню Япония не тронула. Ну, есть и есть, рассказывает Сергей Геннадьевич про нее и рассказывает, пусть. А вот как рассказывает, сам факт того, что он рассказывает, — вот это Даню впечатлило.
Действительно, Лебедянский знал невозможно много, знал все — о чем ни спроси. О разных странах, эпохах, событиях и культурах. Эту передачу с ним на «ХопХэй. фм» можно было вести бесконечно. Все остальные программы бы закрылись, все люди бы вымерли, а эпохи — закончились, но «Ненавязчивая история по вторникам» звучала бы одна в пустоте. Была бы она еще хоть кому-то нужна, кроме двух ее ведущих и той женщины, что постоянно дозванивалась до них и отвечала на вопросы безукоризненно правильно, чем раз за разом возрождала в Лебедянском почти уже убитую связь с человечеством, со всем живым. Ее звали Майя. Она жила в тысяче восьмистах километрах от Кислогорска.
Дане было семнадцать, Даня хотел так же.
То есть ему было семнадцать, он приближался к середине одиннадцатого класса, от него и его одноклассников требовали, чтобы они все выбрали и все знали: какие ЕГЭ сдавать, на кого идти учиться, куда подавать документы, кем становиться, когда вырастут. Даня решил, что хочет быть как Лебедянский. Так же много знать обо всем, что привело мировую историю к этой трагической точке. Разве что быть не таким разбитым.
Он спрашивал у него обо всем, задавал вопросы на разные исторические темы и во время эфиров, и до, и после. И Лебедянский раскрывал свои академические недра, блаженствовал в рассказе и с детской радостью делился знаниями, которые наконец хоть кому-то, кроме него и его бывших престарелых коллег, стали интересны. Говорил, что во Второй мировой во время битвы за остров Рамри отряд японских солдат сожрали гребнистые крокодилы. Делился знаниями и о текущем веке: например, как один из пожарных, приехавших тушить одну из башен-близнецов одиннадцатого сентября, погиб из-за того, что на него упал человек из этой башни. Тогда многие прыгали, предпочтя смерть от приземления на асфальт смерти от огня. Рассказывал и о современных гипотезах, о том, что Петр Первый был низким, а высоким считали — потому что кто вам правду скажет про царя? Лебедянский обо всем этом говорил долго, и Дане слушать его рассказы о крокодилах и падающих людях было безумно интересно. Пересматривать свою память и слушать Лебедянского, сравнивать жизнь и историю Дане было интересно вдвойне.
Даня духовно проникал в своего, как он сам решил, наставника. А любовь к истории проникала в него. То есть, получается, этот Лебедянский, эти его японцы и неясного роста цари стали катализатором, заставили Даню открыть ну, может, не ящик, но шкатулочку Пандоры.
Проникнув в него, история разрослась, как паразит, заменила собой внутренние органы носителя и подпитывала в нем интерес к раскрытию тайн. Тайны своей семьи в том числе.
— Помнишь, ты рассказывала про отца?
— М-м. Как-то не припоминаю, чтобы о нем рассказывала. — Марина все понимала.
— Ну, не рассказывала — говорила. Просто что-то говорила. Он же тоже из Хунково?
— Я понятия не имею, где он, Дань. — Марина смотрела устало под конец своих рабочих «два через два» в парикмахерской. — Ты и без меня знаешь.
— Да, но откуда