Пока Буриди пытался переварить слова, которые в свой адрес не позволял произносить никому и никогда, усвоить, что Лара — его Лара — предала, впитать стенками желудка заявление жены, что она сделает аборт, выкинет за борт его сына, — Алла уже хлопнула дверью.
Так! Выдохнули и сосредоточились. По шагам. Разобраться со шмарой. Вернуть инкубатор — можно чуть позже, как остынет, но не затягивать. Пару дней, не больше, чтобы не успела наворотить дел.
Трясущимися пальцами Алла размазывала, будто крем, слезы. Чувствовала, как стягивает лицо. Стараясь не обращать внимание на таксиста, который смотрел на нее в зеркало, она прикидывала. Вспоминала брачный контракт, который, к сожалению, не забрала с собой. Какой там раздел имущества? Ничего вместе не наживали. Разве что алименты на ребенка. Копейки. Придется залезть в заначку, спасибо за неплохое наследство, папа. Ладно хоть есть где жить.
А Буриди уже справился со смятением и озвучивал разбуженному среди ночи Соловцову план действий.
Перед приходом Лебедянского, то есть дважды в неделю, Марина прибиралась. Пыль, посуда, крошки, разводы, поплотнее закрыть бряцающий шкаф. Лебедянский заявлялся вечерами, когда она уже возвращалась со смены в салоне. Даня снова жил дома, Лебедянский готовил его к наступающему на пятки ЕГЭ по истории. Вообще-то профессор не был знаком с форматом экзамена, но пытался сориентироваться на ходу. В конце концов, знания-то не отнимешь, бурчал он.
Всегда в рубашечке, поверх — скатанная водолазка или блестящий потертостями пиджачок. И пахло от него не старостью, не смертью, а бергамотом, напоминавшим ему далекую советскую жизнь и родной «Шипр».
Понятно, что он клеился к Марине — со всей своей сутулостью, тонкими руками и огромной надеждой, неозвученной мольбой принять и обогреть. Цветочки — скромные, мелкие, но все ж; конфеты в цветастой коробке; бюджетное игристое с претенциозной надписью «шампанское». Марина замечала его интерес, по старой привычке, немного сухо и односложно флиртовала, но большего себе не позволяла (он был мерзким, старым, да и после всего этого с Даней…). Сложно было совсем ничего Лебедянскому не позволить — он работал у них за копейки, помогая Марине искупить вину перед сыном («Давай наймем твоего профессора, поможет с поступлением?» — «Ну… не знаю, давай. Если можно»). И этого Марине было достаточно для счастья. Всем троим было достаточно.
Даня занимался с кумиром и приближался к новообретенной мечте уехать учиться в Москву или Петербург; Марина заглаживала вину оплаченными занятиями и чрезмерной заботой; Лебедянский наслаждался вечерними чаепитиями с Мариной и не замечал, что чувства не взаимны.
А еще Даня усиленно вспоминал давнего друга матери (он перестал звать ее по имени, но и «мамой» она больше так для него и не стала) — Георгия Григорьевича Буриди. Видел несколько раз в детстве. А больше никого и не было, у нее больше совсем никого не было, кроме приятельниц-веселушек из прошлой парикмахерской, а в новом салоне найти никого не успела (и вообще после переезда владелицы в Штаты в нем персонал менялся только так).
Буриди легко гуглился. Но информации было немного — должности, звания, награды. Фото, старое и расплывчатое, все в зернах. Сходства с Даней будто бы не было, но он уже усвоил, что схожесть не всегда сопутствует общим генам.
Он не раз пожалел, что залез в семейную историю, но желание знать ее, желание знать историю, вообще желание знать в себе не убьешь. Тем более когда возможности под рукой — в нескольких запросах в поисковике и одной пересадке с автобуса на трамвай (адрес военного института, где Буриди работал, тоже легко загуглился). Внутрь института, конечно, не пустят, но можно и на улице подождать.
Нина говорила постоянно. Как прибожек, к которому вернулся голос, не могла нарадоваться отсутствию боли в горле и наличию подвижного языка и постоянно, не затыкаясь, болтала.
— Слушай, а вот что это все? — указывала она на все подряд. — Зачем это? — вечно спрашивала об этом мире.
— Вон та баба с коровьими лепешками на лбу — она чего везде-то? То сидит, что ходит. Куда ни ткнись — везде она. Я куда ни сунусь, она вечно своими этими каблуками цок-цок-цок. М? Чего не отвечаешь-то?
Молчание ей было ответом.
Потому что заколебала. И потому что не положено — иначе какой смысл в этом месте.
— Ну, не хочешь — не отвечай, — фыркала Нина и демонстративно запахивалась в прохудившуюся шаль — с какой померла, с такой и ходи. Язык с горлом еще ладно, но шаль штопать — это уж извините.
Но не отставала.
Или отставала. Но всегда возвращалась, всегда находила — не стеснялась и нападала:
— Но слушай, а вот вообще, да, если вот в целом. Ладно я, старая уже. Ну, в смысле, была старая. Сейчас-то уже поди разбери, ничего не болит. Ну вот ладно я. Хотя и я — за что мне это все, за что тут волочиться? Ну хорошо, вот ладно я, а вот Варька-то? Молодая совсем.
Мимо неспешно проходил мир, в медленном течении шли призрачки. Слегка развеваясь плащами, немного дребезжа платьями, куртками, майками, юбками, джинсами. Шли в разные стороны, просто шли. К родственникам, друзьям, врагам, в родные места и в незнакомые, где можно ненадолго осесть, как вампиру в подвале, чтобы потом снова пойти дальше. И только Нина говорила.
Варвара стояла подальше, чтобы не смущать Нининого молчаливого собеседника.
— Да, конечно, она тупая, как я не знаю кто. Как муженек мой. Но молодая совсем. И хорошая — хорошая ведь, вот что главное. А ты ее вон че. Тоже сюда. Ей-то за что? Зачем? М? Может, ее это, тоже со мной? Ну, когда ты решишь меня отсюда дальше. А? Чего молчишь-то? — И смотрела, выжидала — заговорят, не заговорят, ответят, не ответят. Расскажут все или нет, может, хоть намекнут. И сложно было выдерживать ее взгляд — не проницательный, но безысходный, в том смысле, что выхода, исхода из него не найти, он сам везде найдет, всюду придет.
Ее муж чертыхался, бурчал, гневно тряс дрожащей головой, читая рукопись Геры. Да, конечно, одиннадцать миллионов убитых, фургоны-душегубки, пестицид «Циклон Б», липовые указатели на станциях, чтобы думали, что везут в счастливые европейские города. И многое другое.