Алла натянула футболку. Оверсайз, чтобы живот даже случайно не оголился, не напомнил о себе. Вот так у нее было дерьмово на душе, и казалось, что это дерьмо все множится, множится, обрастает новыми кучами, а выгребать его никто не собирается. Она разрешила себе включить свет.
Даня караулил Буриди. Военный институт полевых испытаний имени Захарова. Разработки для вооруженных сил, собственные испытательные полигоны, надежда и гордость любого настоящего кислогорца-патриота — вот и все, что Дане удалось узнать в интернете об учреждении. А больше и знать нечего было — сплошная бюрократия, долгие бессмысленные коридоры и раз в пять лет тестирование какого-нибудь броневика, у которого то привод сдохнет, то предохранитель сгорит, не успеешь завести мотор.
Здание — щербатое, всюду кубическое, рядом — небольшая парковка со шлагбаумом и будкой охранника.
Даня ждал на скамье напротив. Чувствовал себя шпионом из кино. Но это чувство быстро сменилось обычным страхом. До онемения конечностей, до ощущения, что тело обрывается на локтях и коленях. Теперь речь шла не просто о прошлом. Не только о наследственности, истории, праве знать о себе и не сложившейся до конца семье. Теперь вагонетка любопытства и упорства довезла его до военного чиновника, и это было не то же самое, что поехать в унылую деревеньку. Даня понимал, что на этом этапе каждая ошибка может стоить ожога четвертой степени, некроза, небытия. Но не перейти на этот этап он не мог.
Витю с собой не брал. Чтобы у него не возникло проблем. Но сказал, куда и зачем едет. Чтобы, если что… ну, понятно.
Прошло часа три, легкий весенний холод успел продраться через одежду; у неба приглушили яркость. Буриди он узнал сразу. Прическа а-ля Кобзон, плечи, занимавшие всю ширину фотографии на сайте. Медленный уверенный шаг человека, у которого есть дела, но ради них он не планирует торопиться.
Даня кинулся к шлагбауму. Не успев добежать до него, налетел на руку выскочившего из будки охранника. На фоне ревело «Стоп, куда собрался?», сдобренное матом, но Даня не слышал.
— Григорий Георгиевич! — со страха перепутал он имя с отчеством. — Григорий Георгиевич!
Буриди, которому в последние месяцы двигаться становилось все тяжелее, повернул к нему голову.
— Григорий Георгиевич. Мне нужно с вами поговорить. Это важно, правда важно, можно поговорить с вами, пожалуйста, очень важно!
Из тачки выбрался Соловцов, готовый загородить начальника.
Заинтересованный Буриди остановил его, едва взмахнув ладонью. Не собираясь ради какого-то мальца переться к шлагбауму, он кивнул охраннику, чтобы тот пропустил Даню.
Оказавшись рядом с Буриди, Даня затараторил:
— Вы знаете мою мать? — назвав имя, он так же спешно продолжил: — В смысле, вы знаете ее, конечно, я вас помню с детства, вы к нам приходили в гости, меня Даня зовут, Даниил…
— Мальчик. Чего ты хочешь? — Голос был глухой и негромкий.
— Я хотел спросить… Я не знаю, как это сказать… Вы давно знакомы с ней?
— Я еще раз скажу, — Буриди оглядел Даню с ног до головы, — но больше уже не буду. Ты зачем пришел?
— Я, э-э… Просто моя мать, понимаете… Я знаю, что вы общались…
— Тебе сколько лет?
— Семнадцать. Скоро восемнадцать уже.
— Класс?
— Что?
— В каком классе?
— А, одиннадцатый. В этом году выпу…
Буриди еще раз — только уже резко — махнул Соловцову и не спеша пошел к тачке. Соловцов с насмешкой смотрел на Даню, дожидаясь, пока хозяин закроет дверь. Потом сел за руль и быстро выехал с парковки под едва успевшим подняться шлагбаумом.
Дане снова стало все очевидно: Буриди понял, к чему эти вопросы, догадался об отцовстве и решил отделаться от него. Хотя не факт, что это он. Учитывая, как неверна бывает история, какими во много сторон выпуклыми, даже острыми иногда оказываются люди. Но зачем тогда спросил про возраст? Высчитывал. Как и Никитыч пару месяцев назад. Все очевидно.
Буриди тоже стало все очевидно: мальчик узнал об их с Ларкой многолетней постельной связи и пришел катить на него бочку. Зачем — неважно. Может, защитить материнскую честь. Малой еще, несдержанный. Несдержанность — это плохо. Она мешает делу, любому делу, всегда. Зато теперь Буриди знал, что нужно сделать в ближайшее время. За это он даже был Дане по-своему благодарен.
Позже он сказал отвезти ее в Подгорный лес. За последние недели он порядочно натерпелся от людей, которым и вякнуть нельзя было без его разрешения. Встретился с теми, кого видеть не планировал в принципе (а придерживаться планов для него было очень важно). Вследствие чего отдал распоряжения, которые отдавал не очень часто.
И все же отдавал, и место было проверенное, люди — надежные, и вкупе с местом они производили нужный эффект.
Шагая по остывшей вечерней земле, она была почти Белоснежкой. Но такой, которую не спасут гномы. В которую не влюбится Охотник-Соловцов или пара его помощников, ни действиями, ни привычками не изменившиеся с девяностых.
Чуть раньше за Мариной пристально наблюдал Лебедянский.
Он не только непреложно, даже с болью в животе и высоким давлением, приходил заниматься с Даней, а после пил с Мариной отвратительный ему, мочегонный для его возраста чай. Но и следил за ней.
Следил издалека, в длинном пальто цвета тени. Ходил за ней по магазинам. Сопровождал до салона красоты с неуместным, на его взгляд, названием «Гедонистка» — это в мире, где рушится все, от городов до устоев (самым важным было последнее: разрушение городов история запишет, но с разрушенными устоями записывать будет некому: его — Лебедянского, последнего светоча, истончающегося лучика в темном царстве отечественной науки, надолго не хватит, — он это понимал, но еще немного счастья хлебнуть хотел, потому и следил за Мариной). Не спускал с нее глаз, пока она шла на рынок. Провожал в многофункциональный центр. В банк. Держался поодаль, подстраивался под ритм ее шагов.
Как-то они даже якобы случайно пересеклись в японском закутке Черного (в молодости Лебедянского — Нижнего) рынка. Он дождался, когда она подойдет к нужному ларьку, и набросился, без приветствия начав рассказывать про бумажные зонтики, веера, национальные куколки и фонарики, лежащие на прилавке. Продавщица-бурятка с длинными стрелками, которые все равно не помогали придать глазам японский разрез, очухалась и удивленно смотрела на него.
Потом, уйдя с рынка, Лебедянский с Мариной встретили районных пацанов, которые толкнули старика в плечо и вяло пытались отжать у Марины не нужный ей купленный Лебедянским веер, — но Лебедянский продемонстрировал удивительное огненнокровие, вступившись за объект страсти и зачитав трактат о чести и достоинстве, которые