Даша проснулась и увидела, что Марк на нее пялится.
— A-а? Ты че?
— Да поздно. Поздно уже. Пшли. — Под крышей как-то резко стало холодно, и последние слоги Марк скорее просвистел, чем проговорил.
С каждым разом спускаться было более стремно: темнело все раньше, и маленькие узкие ступеньки на никому не нужную площадку, запрятанную под крышей дома, где уже не было квартир, все раньше становились не только неосязаемы, но и не видны. С другой стороны, все больше становилось плевать. На ступеньки, с которых раз-два — и упал, и нога раздвоилась на обычное ее продолжение и торчащую удивительно белую кость. На жильцов, которые могли их с Дашей, спускающихся, заметить. На жизнь, на себя, на нее.
— Отчим опять вломит, — откашлявшись на улице, сказала Даша и закурила. — Что пришла того.
И папаша. Его папаша.
Нельзя сказать, что он ничего не видел. Все он видел, но не замечал, потому что всегда выполнял приказы неукоснительно, а себе дал приказ забыть о сыне уже давно. А если сына нет, то нет его любого, хоть целого, хоть решета от иголок.
Георгий Георгиевич Буриди хотел сына лет с двадцати. Тогда сослуживец рассказывал, что дома его ждет ребенок — сынок, две маленькие ручки, две маленькие ножки, розовое личико; сослуживец ездил в увал, видел, целовал. И Буриди тоже захотел. Тоже представлял, что дома из армии его ждет жена и маленький сын, смешно перебирающий ручками воздух. Когда он начал, почти сразу после службы, работать в военном институте, его мечта оформилась во вполне конкретный запрос и окрасилась в черный цвет и оттенки хаки. Стали совершенно ясны перспективы и схема работы: сын-военный, сын — продолжатель дела, сын-и-его-путь-по-стопам-отца. Примерно тогда же стали очевидны и желаемые сроки. Ну, как желаемые — желательные. Обязательные. Ему ставили задачи — он выполнял. Он ставил задачи — и не хотел слышать, что что-то идет не так.
К середине первого года работы в ВИПИ — кислогорском Военном институте полевых испытаний — он задумал и быстро начал реализовывать проект. Скорее даже Проект, с заглавной, или даже ПРОЕКТ, или, как сказали бы тридцать лет спустя, THE ПРОЕКТ. Задачи были в целом простые: найти женщину, выдать ее за себя, зачать ребенка, обеспечить успешные роды, воспитать его настоящим мужчиной (вариант, что родится дочь, не рассматривался как совершенно бредовый). Воспитать таким, каким Буриди считал себя.
Преимущества, с которыми он вступал в игру, были очевидны. Во-первых, ясность ситуации, наличие четкого пошагового плана с конкретными целями на каждом этапе. Стратегическое преимущество. Во-вторых, социальное положение Буриди: достойная работа, надежное будущее; квартира, которую уже любезно освободила одна вторая родителей, умерев от сердечного приступа, а то, что мать пока жива, так ведь и ей недолго осталось. Социальное положение, надежность несущих конструкций были крайне важны в то время, когда советский мир трещал, осыпался и грозился рухнуть, оставив после себя только облако пыли (хотя до этого оставалось еще шесть лет). Буриди все понимал и делал ставку на таких же — тех, кто понимает.
Такой же понимающей оказалась Варвара — исполнительница ролей, выполнительница функций. Это была тихая спокойная девушка, прямые волосы цвета новой, чистой автомобильной шины, острые ключицы под тонкой, как ткань палатки, гладкой кожей. Варвара родила ему сына.
У его сослуживца ничего не получилось. За три недели до дембеля пришло письмо от сестры. Рассказывала, что автобус наехал на его жену и коляску с ребенком. Сослуживец той же ночью повесился на ремне, выданном вместе с формой.
У него не получилось, а у Буриди получилось. И получится еще много чего, был он уверен. Когда Варвара родила, Буриди стал абсолютным, концентрированным счастьем. Взял срочный отпуск, приехал на выписку и две недели не вспоминал о работе. Сказал жене: «Проси что хочешь. Все дам». Она попросила поездку: «Куда угодно, где поромантичней. И чтобы тепло. Может быть, в Италию?» Он не стал торговаться, и когда сыну исполнился год, они семьей полетели в Рим. И Буриди, и Варваре казалось, что дальше будет только лучше, что взлетает не самолет, а космическая ракета, которая унесет их в другой, бесконечно счастливый мир.
Но спустя годы Варвара превратилась в тихую нервную женщину со сглаженными углами, сточенными костями, кожей-гармошкой и вечным псориазом на фоне стресса. Смотреть на нее без отвращения Буриди не мог, но дело было даже не во внешности. А в сыне, которого она ему родила.
Ничего хорошего Ларе по поводу работы не ответили.
В деревне все было проще. Появилось рабочее место в магазине — идешь. Понадобился сторож в коровник — ага, прошлый помер или спился и не але. Город жил по другим законам. Нужно было просить, звонить, искать, знакомиться. Нужно было много разговаривать, что Лару отдельно выбешивало. Стараться себя продать.
По словам Юли, ее Руслан сказал, что Лара не подходит совсем, и дело не в том, что сейчас нет вакансий, так что лучше закрыть тему. Юля, конечно, сама все решила, и сама запретила Русу брать Лару, но та об этом не знала. Лара еще перекинулась парой слов с соседями, поспрашивала, есть ли у кого что, может, через знакомых, что угодно, ну только что-нибудь нормальное, конечно, хотя если нормального нет, то на первое время ладно, но вообще я способная, знаете ли. Соседка этажом ниже странно смотрела сквозь толстые, почти что бронированные стекла очков в леопардовой оправе, поворачивалась боком, выворачивала шею, короче, пародировала старую курицу и мямлила:
— А я думала, вы уже работаете… Разве нет?..
— Нет, не работаю, — отвечала Лара. — С чего вы взяли?
— Я не знаю… А вы разве не с Юлей?
— С Юлей, с Юлей. А что?
— А-а-а… И что, не хватает?
Лара не понимала, какая деменция напала на бабку, и уже собиралась заканчивать разговор.
— Ну, если будет что-то, позвоните, пожалуйста, ладно? Прямо в звонок можете.
— Ой, я даже не знаю. Ну я спрошу… А что вы умеете?
— Все, что надо, то и умею.
Глаза бабки, и так увеличенные стеклами, распахнулись как ворота. Через секунду она скрылась за дверью, обитой дерматином. Донесся глухой щелчок.
Вздохнув, Лара спустилась за сигаретами и молоком в магазинчик в соседнем доме. «Городские все-таки ебанутые, — решила она, — а в старости становятся вон что, совсем их не поймешь».
Хотела покурить на улице, но настроение было не то. Как обычно слегка прихрамывая, поднялась обратно, на свой (почти свой) третий и хлопнула дверью с дерматиновой