Если сесть на террасе Исмаила в час заката и посмотреть, как солнечные тона скользят вокруг тебя по монолитам, возникает впечатление, что весь пейзаж занимает неподвижное пространство, как хламиды апостолов в Церкви Мечей, что он обращается к тебе «безмолвным вздохом»: ты провел весь день с рассвета, стараясь заставить твои чувства вместить то, чего они не смогли вместить за столь малый временной промежуток. Испытывающая головокружение память связывает воедино рассеянные члены и почти страдает. Только обоняние еще удерживает настойчивый запах оливкового масла и свечей, который не желает уйти из опустевших церквей. Вокруг нет ничего, лишь изредка какой-нибудь крестьянин, словно святой Иерон, идет за навьюченным осликом по дороге из Ай-Прокописа в Матиану. Это, да еще хлопанье голубиных крыльев, соединяющееся в твоих мыслях с крыльями стольких ангелов, увиденных под большими сводами. Прикрыв глаза, ты чувствуешь, как оживает бескрайний некрополь монахов. Ты видишь, как там бродят миллионы рясоносных троглодитов, грозных или боговдохновенных в подземных переходах скал со своими страстями, нуждами, восторгами, со знакомыми жестами. И в постоянном страхе, не известили ли дозорные о появлении чужеземных всадников-грабителей, не пора ли катить к воротам огромные жернова и запираться в монастырях: «Вот пришел пылающий день! Помоги, Господи, пока не минует нас и это лихо!…» И еще одно, и еще. И нет конца человечеству. Ты видишь также, как безымянные «мастера» и живописцы, а вокруг них множество помощников трудятся в поте лица. Молодая луна кажется куском скалы, брошенным в небо резцом. Я произнес два стиха непогрешимого человека, познать которого мне было дано:
Занемела рука в кисти, живописуя
Святого Анемподиста в огромном своде.
Остановлюсь здесь. Нет настроения переписывать все заметки, сделанные в этих трех церквях. Мой путеводитель описал их со всеми необходимыми подробностями: мои недостаточные и поспешные замечания не помогут никому. Добавлю только одно, что до сих пор не дает мне покоя, – «Предательство» в Темной Церкви. В центре находится Иисус в окружении обращенных к нему голов, а на заднем плане – копья солдат. Иуда очень молод, в белых одеждах, а его глаза кажутся тусклыми в сравнении с исключительно сильными устремленными на него взглядами других персонажей. Я не могу изгнать из памяти эти страшные глаза: возможно, потому, что в час, когда я видел их, мне подумалось, что сегодня я назвал бы предательство безразличием.
Воскресенье
В 7.15 утра мы отправились из Прокопи в долину Суганли. По своим монолитным церквям это второй по значимости центр Каппадокии после Корам. Местные жители рассказывали о стоявших здесь некогда трехстах шестидесяти пяти церквях. Число это принадлежит сказанию, которое можно слышать иной раз и в Греции. Тем не менее, мой путеводитель сообщает, что видел здесь так много часовен, что даже не стал пытаться составить их перечень.
Мне хотелось, чтобы мы двинулись мало-помалу по тропам прямо на юг: Синас, Архангел, Тамис, Совес вплоть до Потамий, однако этого не произошло. Из Прокопи мы поехали по широкой дороге, которая охватывает с востока территорию до Кара-Гисар (ныне Есиль-Гисар), куда мы прибыли через полтора часа. Говорят, что это древняя Кизистра, о которой упоминает Птолемей. Пол Люка (Paul Lucas), побывавший в этом поселке в начале XVIII века, пишет, что видел здесь всюду множество развалин храмов и дворцов. Я же не увидел ничего, что напоминало бы об этом.
Мы оставили автомобиль на центральной площади и отправились в Суганли на джипе. Дорога очень плохая: за час чуть более 10 километров. В начале всюду были сады: ореховые и абрикосовые деревья, ягоды. Растительность закончилась у небольшого селения с быстрой проточной водой, и начался подъем на крутую гору. Всюду были крупные камни. Два-три раза приходилось выходить, что-бы помочь джипу двигаться. От развилки мы двинулись направо. Первые прорезанные скалы черноватого цвета, поржавевшего сверху до рыжеватого с вертикальными монолитными сторонами, гладкие, становящиеся на вершине трубчатыми, словно трубы церковного органа. Здесь другой вид. В Корамах пейзаж, хотя и насыщенный духами, обладает розовой мягкостью, танцующим разнообразием, а здесь он неподвижен и дик. Стороны скал возвышаются грозно, словно запертые крепости. И при этом всюду прекрасное сиреневое небо.
У подножья горы, справа от нас обитаемые конусы, затем поля с сеном и на расстоянии голоса дорога, по которой мы проезжаем. Дорога проходит под аркой, которая примыкает к жилищу: внизу – лесистая долина, а напротив – столь же крутая гора. Естественно, дорога, жилище, арка – все это единая скала. После арки слева открывается лесистая долина Балек-Дере.
Суганли – селение с несколькими домами хорошей постройки с краеугольными камнями, высеченными из песчаника из лавы Аргея. Я зашел в один из них с двумя-тремя просторными комнатами, в одной из которых мне показали исполинский пифос старых времен: несмотря на то, что им пользовались, он был все еще закопан на месте его находки. Собравшиеся вокруг крестьяне разглядывали нас с удивлением. Нас спросили, не немцы ли мы. Мы ответили, что мы греки. Они сказали, что вот уже восемь лет не видели иностранцев. Люди были гостеприимны. Был байрам, и нас угостили традиционным напитком – айраном: это йогурт, растворенный в воде. Они добросердечно согласились показать нам церкви. Некоторые из них они называли «джинивиз» (генуэзскими): возможно, это название стало означать вообще «франка», иностранца. Нам сказали, что в прошлом ромеи из Нев-Сехира (Нового Города) приезжали сюда на отдых. Возможно, они были из Потамий, не знаю.
Первая церковь – небольшая, близнечная, Балек-Килисе. Она высечена