просить продавца дайте частично в долг
булочку белого, 4 рубля я отдам сейчас,
а два занесу потом
а продавщица в ответ: «да возьмите горячего серого»
да, но серый ведь лучше есть со сметаной, с борщом,
а где взять борща
ведь для борща нужно мясо
мясо
невинных жертв режима или
просто животных
кричащих коров под дождем
в деревне сибирской
над районом ноябрьской ночью
жужжание, первый морозец и холодно спать
холодно дома дышать и слышно
как в темных домах кричат и скрипят
кишки наших людей
как в пекарнях ночных он, гудя, выпекается сам,
издеваясь, кривляясь, ломаясь
в черных алясках, в штанах адидас
рано утром по темному льду на остановки идущих,
пахнущих газом, дикая песня —
да, тех, что поддерживают режим,
вам сказали, но так выходит,
что кишечники взяли свое,
а в лицах – совсем другое
или студентки мы с Леной, несколько лет, бегающие в «Пятерку» за
белым, жрущие как попало, огромные, с толстыми ляжками,
тучные, вечно, жирные и голодные,
желающие пожрать
этот хлеб, картонный московский хлеб для неуспешных, пекарен вне
бельгийских, французских, с кунжутом и солью морской,
для гандонов гарцующих по тверской
и мы даже не знаем кем он был приготовлен
чем смазан, с каким трудом,
больше ста лет не видели хлебных печей, и сами мертвы, не
исключено,
что это вовсе не хлеб, его не пекут, не месят, а черт знает что, во сне,
на берегу моря, в шикарной гостинице, худой загорелой мне,
все, что связано с хлебом приснилось мне.
Ответ Киева
«Рымбу Г. В. Часть 64640 город Днепродзерджинск уволен в запас с 24 ноября 1986 года в проверенных приказах командира откомандирование в зону ликвидации ЧАЭС не значится»
– почему ты такая чопорная, когда я тебя глажу,
несмотря на то, что употребила эти таблетки,
почему молчишь, типа держишь язык за зубами?
– потому, что отец сидит во мне и двигает изнутри локтями,
он видит тебя, видит то, что происходит, но с другой стороны
моего живота, он такой маленький и перекидывает день за днем
маленькие мешки с мукой, каждый месяц там заполняет маленькие
бланки для зарплаты,
но он не уходит домой после работы
и не разговаривает,
в этом проблема – он просто их бессмысленно носит туда-сюда…
он пишет: я был в этой зоне и делал там кое-что,
чего вы не делаете вы, левые, в своих рядах,
не поете для нас так, как поют лаутары,
кривыми ногами в землю втаптывая свое веселье
«скоро мешки станут совсем большими» —
думает папа, присаживаясь на заброшенные рельсы,
подкуривает и достает из кармана мешочек сластей…
…………………………………………………………
ночью, когда не могу уснуть
я думаю примерно, как раньше: рай – это горы бесплатных продуктов
и годы веселого пердежа за разбитыми кафедрами,
перевернутое с ног на голову производство,
удобная одежда без понтов, нормальная погода, пивко, вино,
и новые конфигурации тел уже без п.ды и без х.я,
гуляющие сами по себе на планетах других галактик;
это участки сомнения, неопределенности, разрастающиеся в новые
социальные движения,
это огонь без нефти и это когда шкуры, отделенные от животных,
возвращаются обратно к ним,
возвращают их в мир живых…
это квирные ангелы в пустых городских канализациях,
играющие на железных перегородках.
это время без сообщений…
Отдыхаем с подругами
Жене, Вятке, Собаке
отдыхаем с подругами,
после всего, что было,
обсуждаем чувства и произнесенные слова, их несоответствие. делимся
выводами. пьем пивко с рыбкой и пукаем – почему бы и нет? – кто
громче. курим, что хотим.
отдыхаем с подругами после всего.
после того, как каждая после учебы и работы посмотрела искаженные
военные кадры,
не успев понять. изъясняемся таким языком,
точнее придумываем его, а, может быть, и вообще
не хотим разговаривать.
отдыхаем с подругами, обсуждаем секс
с парнями (почти всегда неудачный) и деньги,
которые заняли у других, обсуждаем волосы на теле и одежды
матерей, разорванные послесоветским временем. обсуждаем запах
робы отца, и то, как ужасно стирать ее раз за разом —
ничего не простирывается. лица
своего изъяны, потерю координации в событиях,
ускользающий возраст. обсуждаем
минусы обучения в районном ПТУ на цветоводок и поварих, минусы
моего обучения на учительницу русского языка и литературы, стихи.
они говорят: «да забей».
отдыхаем с подругами, ночью
катаемся с ледяной горки, сцепившись,
бегаем в плюшевых тапках, а над нами
взрывается дым из труб заводских, с неба стекает сперма
наших друзей, парней, – ядовитая, вонючая, злостная. курим
в подъезде, продумывая пути отступления отсюда, но некуда.
раскалываем язык,
на прямые и непрямые формы несоответствия, обличаем
невозможности любовного выражения, каждый миф,
когда они расстегивают свои спортивки и достают оттуда ножи,
чисто чтобы понтоваться, а не бунтовать. надо вместе
изловчиться, – хватит въ.ывать на чужих и е.ться, как чужие,
не чувствуя ничего.
отдыхаем без музыки. потому что по-прежнему
музыки нашей нет, и «классы не существуют». но есть богатые мудаки,
про которых мы знаем, что они делают с женщинами,
да и с парнями… музыку мы найдем,
и пиво выпьем наше
дешевое, жидкое, горькое. зароним свои зерна
раздора в мертвый язык.
Классовая селекция
трухлявый фонарик с распавшимися батарейками все еще
подсвечивает ему путь от озера через районные кладбища к дому,
малосемейному общежитию; через погреба с подгнившими овощами, в
которые спускаются поздние люди – взять немного картошки и лука на
ужин;
он идет, раздвигая дикую пригородную траву и в задумчивости
разглядывая кладбищенские кресты, железные красные звезды —
совсем рядом, идет через заброшенные железнодорожные пути,
построенные давно для сообщения между заводами, через ржавые
рельсы, обмотанные блестящими материалами старые трубы, через
заброшенные гаражи с остывшими жигулями. он идет,
то выпрямляясь, то пригибаясь, под тяжкими ветками майских
деревьев, больших тополей и кленов, цветущих диких яблонь,
ароматом разбивающих голод и приставленный к нему разум. и новая
седина в его коротких волосах блестит от лунного света,
от старого языка.
также как раньше, мы вместе ходили здесь, он идет