и рынки, люди считают лунные деньги, продают в темноте
материальные композиции и светящиеся пленки; Дима
пытается открыть ворота старого корабля,
называя его позже «облик бога»
* * *
рассудок в закрытии, неуемная подпись; а остатки расталкивают, и
умножаются на другие дела; мрак форм, ярость их, что ты сказал,
прости
* * *
от домыслов и это жгли, напрягаясь; чокаясь дряхлой корой, шаг лег на
свое пиво
* * *
кальянные культуры взрываются в разуме, минуя его утесы
* * *
одно значение
Праздник
* * *
развернутое в действительности диалектическое движение
не приносит разрешения, это – неуспех (он знал это).
потому что за этим всегда есть та (тот), кто мечется между двух окон,
не принимая установленных величин, пространства и времени.
и потому, что еще за этим есть одно окно, одно значение
* * *
поэзия приобретает форму, испытывая отвращение к форме,
устанавливая коридоры насилия, прикрывая дверь,
оставляя закрытую комнату знака длиться вглубь
* * *
и продукты висят в смутном времени по одной цене
* * *
и голос
несет себя сам
* * *
он говорит: ты считаешь, что они живут в классовом гетто, но не
можешь это обосновать, ищи язык. язык скажет: но я не искал тебя,
чтобы давать значение.
* * *
тело вертится в уме, накручиваясь на праздник.
стол усыпан мелкой свеклой, выпеченными баурсаками.
скошенные хвосты рыб, нарезанные части
оклада, движение детей вокруг
разрывает подготовку ума
к перешиванию одежд
* * *
он скажет: искал тебя, но вряд ли это было надо, искал сообщения,
усвоенные золой, дикие места, где зола все еще водится. скажу:
этой золой мои родные омывают ноги, ей моют посуду, знаю, как
обращаться с золой
на праздник без знака
* * *
белые штаны и стриженные ногти
его ногти собранные в ладонь
зашитая к празднику одежда
мать разделанная
стоит
в центре стола
* * *
она спрашивает: если началось столпотворение форм,
почему я здесь?
* * *
А. говорит: занимаюсь цветокоррекцией, отсматриваю сотни часов,
годы снятых фильмов, кадров и меняю им цвет, потому что их
(тех, кто производит), перестал устраивать цвет как таковой, думаю,
что они не видят, не различают его, живут после цвета.
* * *
он пьет все что движется рассматривая каждого как возможность
получения воды
* * *
мы не движемся больше возвратно, обтянутые кожей орудия. мы едим
ночь и землю жуем, и ночь ест из нас, выталкивая отовсюду
* * *
слоты горизонта покрылись пеной руды, место крови
само изгибом пошло
гулять по земле
район извернулся: стало видно как в мокром огне времени стесненные
свертки существ
впали в автобус
* * *
бедность сегодня не дает ключей к истории, есть ключи в лимб
автономных практик, иллюзорных политик, расширенного
производства, и параллельный конструктивистский
самоорганизованный прорыв, проеб, автор повторяющегося текста на
вокзале собирающий в наплечную сумку пластичность сознания.
* * *
край ночи – классовая селекция: мир одного значения, в котором
орудуют ломари языка
* * *
работа поэзии становится все более отличима, как труд, как смешение
форм труда, происходящее без превосходства. мне снится, что мы
никогда не узнаем: что такое – письмо доступное всем?
* * *
детали производятся. рядом с деталями лежат. руки взлетают вверх и
вниз, вне зависимости от нашей позиции относительно их движений.
земля по-прежнему взрыта. доступ к шахтерам закрыт. где твои
налобные фонари языка, чтобы осветить эту тьму направленностью?
но лоб напряжен и без света, пока другую вспенивает тьму
рядом с болтливым
* * *
находясь в «истории», погружаешь руки в острое ведро
чьи это руки?
по Иртышу плывут вздымаемые водой огромные куски тины
Усть-ишимский человек держит железо прошлого назначения
на берегу
* * *
когда кровь станет матовой, а матка волшебной, и земля станет вся из
плодов – овощей и фруктов, вмерзших в землю,
и мы будем собирать их, чтобы отнести на нефтяную вышку,
где вместо откачивания нефти наши друзья играют музыку и что-то
пьют, я разрежу плоды, а из них посыплются семена значения
во множестве, предложу подруге съесть их, а она скажет: «ты что,
хочешь обидеть меня?»
нет, вот другие яблоко и перец, без семян, возьми
III
«Только в нашем районе было столько заводов…»
только в нашем районе было столько заводов:
Шинный завод, Кордный завод, Кислородный
(который никто не видел – только серые коробки и ни дымка, огонька)
завод Автоматики, завод Кирпичный, Асфальтный, ТЭЦ-5,
завод «Полет» и проспект Космический и на это раз повторно
как будто бы воспоминание – залитые солнцем.
завод мороженого и даже на кладбище рядом с домом
маленький завод по производству гробов.
и много школ потому что рожали много детей
и мальчики которые все уходили в армию, которые
вряд ли знали что и зачем эта армия, а еще реже
слышали слово «войска»,
слышали слово «история»…
это было нашей историей, а теперь
это стало историей только о том как «пролетариат становится
прекариатом»
и как плавится блочное болотное темное солнце
в свете новых работ
это о том как быть
если у них есть нож который в любую