— Признаться, слог у вас недурён, да и содержание… недурственно, — произнёс Плавильщиков и несколько раз хлопнул в ладоши.
Оваций не последовало, но одна милая барышня — дочь проректора лицея — захлопала громче всех, при этом не только ладошами, но и ресничками, одарив меня томным взглядом. За это Герасим Федорович Покровский делал внушение импульсивной дочери.
Я присел, до того склонив голову в скромном знаке благодарности.
— Это было… — замялась Анастасия. — Не предполагала, что вы столь тонкая натура.
И тогда я впервые по‑настоящему насладился взглядом своей спутницы. Интерес Анастасии Григорьевны, её мимолётные взгляды в сторону дочери проректора лицея… Неужели все же немного ревности? Я чуть не забыл, где нахожусь, утопая в этих эмоциях.
— Может, ещё что‑нибудь? — неожиданно спросила супруга моего непосредственного начальника, Никифора Фёдоровича Покровского.
— Безусловно, — ответил я, уже входя в раж. — Если только все прочие уважаемые мною люди не будут против.
— Отчего же нам быть против, коли вирши столь складные? — довольным тоном воскликнул Игнат Васильевич, хозяин дома. — А может, песню? Ту, в которой казак тоскует по донским просторам?
Возможно, желая закрепить успех и продлить тот особенный взгляд Анастасии хоть на миг дольше, я без раздумий акапельно запел:
— Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся, и сердце девичье забьётся восторгом чувств — не для меня…
Удивительно, но казачий полковник вдруг подхватил песню. Досконально слов он не знал, но поддался эмоциям: на повторах пел уверенно, а в запевах лишь комично подпевал окончаниями, не произнося слов полностью.
Когда мы закончили, аплодисменты стали куда смелее.
— Не могу не признать… — опять этот скрипучий голос раздался в зале, и от его интонации у меня внутри всё сжалось. Он ударил прямо в сердце, словно славный донской казак — метким и точным ударом сабли. — Не дурственно…
Услышать такое от вдовы?
— А есть что-нибудь про гусар? — раздался голос. Это был тот самый юноша, который ещё недавно горел желанием сойтись со мной в поединке. Теперь его глаза горели иным огнём — любопытством и неподдельным интересом.
— Что‑нибудь подходящее могу извлечь из своей памяти, — ответил я, взвешивая каждое слово. — Но уж раз ваше внимание приковано к моему творчеству, позволено ли будет мне использовать гитару?
— Вы владеете игрой на гитаре? — изумлённо спросила Анастасия, приподняв брови.
Я не ответил ей сразу. В этот миг, ощущая искреннее внимание этой женщины, я словно бы неосознанно мстил ей за те слабости, что пережил, будучи практически отвергнутым. Да, не слишком приятно выступать перед публикой, словно в дешёвом кабаке, где гости жуют и переговариваются между собой. Но эффект нужно было закрепить, и закрепить убедительно.
Более того, я отчётливо понимал: одна из причин моего присутствия здесь — желание хозяина дома развлечь гостей, и не без моей помощи. Я чувствовал себя проплаченным артистом, обязанным исполнить определённое количество песен. Признаться, я не отказался бы и от денег, или пусть даже эта оплата выражалась бы в уменьшении негативного отношения ко мне.
— Петро! — беспардонно выкрикнул казачий полковник, так громко, что сидящая рядом старушка Кольберг подскочила на своём стуле, едва не опрокинув бокал с вином.
Знакомый мне казак, словно только и ждал этого приказа от отца своего командира, мгновенно сорвался с места. Уже через две минуты гитара лежала у меня в руках — старая, потрёпанная, но с чистым, глубоким звуком.
Я передвинул стул так, чтобы быть отчётливо видимым для каждого из гостей. В зале повисла тишина, все ждали.
— Кавалергардов век недолог… — запел я песню из замечательного, на мой взгляд, кинофильма «Звезда пленительного счастья».
Слова были написаны Булатом Окуждавой. Замечательные слова.
— Не обещайте деве юной любови вечной на земле… — продолжал я исполнение.
Я выбрал эту песню не случайно: текст можно было подать нынешней публике практически без изменений, а смысл — о мимолётности славы и героизма — был как нельзя более уместен. И вот это, что некогда любить кавалергарду… Как же трогательно.
Уже скоро многие дамы достали белоснежные платочки и украдкой вытирали влажные глаза. Причём чем моложе было создание, тем обильнее струились слёзы — то ли от искреннего сопереживания, то ли от желания выглядеть чувствительными в глазах окружающих.
Закончив песню, я замер в ожидании. Аплодисменты обрушились на меня волной — уже не жидкие, неуверенные хлопки, а, возможно, даже переходящие в овации. На миг я забыл, что ещё недавно это общество считало меня Дьячковым-хулиганом, пьяницей, недостойным их круга.
— Хорошо, — деловито произнёс издатель, когда аплодисменты стали стихать. — А ведь это определённо неплохо. И музыка…
Он посмотрел на меня изучающим взглядом, словно оценивал, взвешивал, решал, стоит ли дальше поддерживать меня или лучше дистанцироваться.
А я… я вдруг почувствовал себя истинным артистом. Любое стеснение ушло. Я признался себе, что мне определённо нравится купаться в этих лучах, если не славы, то уж точно яркого, напряжённого интереса. После того, как я в последние дни давил в себе чувство одиночества, вот это все… Ну я же тоже человек, потому и такие эмоции и поступки мне не чужды.
— Господа, — заговорил я, когда шум в зале утих. — Нынче наше Отечество ведёт сразу две войны. Так уж исторически вышло, что у России есть только два союзника: это её доблестная армия и флот. Позволено ли мне будет спеть ещё одну песню — ту, что будет посвящена русским морякам?
— Просим! — выкрикнула дочка Герасима Покровского, так громко и восторженно, что её мать даже неприлично дёрнула возбуждённую дочерь за белоснежное платье, словно пытаясь осадить её пыл.
А я запел:
— Ждёт Севастополь, ждёт Камчатка, ждёт Кронштадт.
Верит и ждёт страна своих ребят.
Там, за туманами хмурыми, рваными,
Там, за туманами…
Не дожидаясь разрешения на ещё одну песню, я плавно перешёл к следующей, более торжественной.
— Впереди нас ждёт, господа, великая война с Францией, — произнёс я, глядя прямо перед собой, в лица гостей. — Беспощадная война, в которой мы непременно одержим победу. На этой войне проявят своё мужество многие офицеры, русские солдаты. Покажет истинную стойкость и величие наш государь, а полководцы — верные ученики Александра Васильевича Суворова — в очередной