Не понимаю, почему так. Ведь ещё в начале прошлого века были изобретатели у Петра Великого, которые создали механизм, способный почти что без участия человека… Или я всё-таки чего-то не понимаю? Или нужно сперва изобрести европейцам, чтобы русские переняли? А ведь так было и остается во многом. Мы изобретаем, они внедряют, мы сделали штучный экземпляр, лучше, чем у кого. Но они клепают тысячами, может чуть хуже, но тысячи!
Скорее всего, нынешняя Российская империя всё ещё является аграрной страной, где основу всего хозяйства составляют помещичьи угодья. Как это ни прискорбно понимать, но производственная культура в России развита крайне слабо. И то, что могут быстро и много производить, к примеру, во Франции или в Пруссии, уж тем более в Англии, в России отложат на потом, чтобы посмотреть, как уже будут воевать подобными новинками другие европейские страны.
Я люблю свою страну, любил Советский Союз больше всего, хотя и понимал, сколько там было неправды. Впрочем, этой самой неправды в другие периоды было куда как больше. Люблю я и эту страну, вопреки тому, что был ярым большевиком, ненавидел царизм.
Многое изменилось в моём мировоззрении, когда рухнул Советский Союз, когда появились первые годы якобы независимости и демократии. И отношение к царской России несколько изменилось впечатление. По крайней мере, этот период, в котором мне сейчас доводится жить, я считал героическим. В моём мировоззренческом понятийном аппарате Отечественная война 1812 года стоит сразу же после Великой Отечественной войны как наиболее героический и важный период во всей истории.
— То, что я вам рассказал, Игнатий Васильевич, нельзя знать более никому. Уверен, что вы понимаете, что если те же французы узнают о такой пуле, то уже через два года, когда они обязательно придут на русскую святую землю грабить и убивать, у них будет как можно больше егерей со штуцерами, и будут они выбивать наши войска ещё задолго до того, как наши доблестные солдаты и офицеры смогут хоть что-то противопоставить им.
— Ну так и зачем ты мне это показал, чтобы раздразнить? А я чтобы думал о том, что сын мой воюет, но мог бы это делать с большего расстояния и менее подвергать свою жизнь опасности? — неожиданно для меня резко и даже грубо сказал полковник Ловишников.
— Нет, я это сделал лишь для того, что пока ваш сын здесь, если есть штуцеры, то можно было бы наладить испытания такой пули, и, может быть, действительно она тогда поможет вашему сыну не умереть в той жестокой войне, которая будет через два года. Но и вы, и уважаемый мной Аркадий Игнатьевич должны понимать, что врагу такое достаться не должно. Потому можно прямо здесь, я знаю, что у вас есть два неплохих кузнеца и в Ярославле есть мастерская, изготовить подобные пули, штуцеры. Может, даже за те деньги, которые вы хотели мне ссудить, но чтобы они пошли на более благое дело, а не для того, чтобы меня, многогрешного, из той ямы, куда я сам себя загнал, вытягивать, — не менее жёстко говорил я.
Недолго буравили друг друга глазами.
— Да, нынче я разумею, отчего Самойлов так тебя боится, — усмехнулся Игнатий Васильевич.
Я не стал уточнять, с чего это он взял, что Самойлов меня вовсе боится. Хотя, на самом деле, и сам был убеждён, что это так и есть. Мой враг не дурак, должен понимать, что зверь, который загнан в угол, обязательно кидается на охотника. И там, когда уже ничего не останавливает, охотнику может несдобровать.
И я своими решительными поступками, особенно тем, как провёл переговоры, держа нож у горла одного из прихлебателей Самойлова, доказал, что могу. И теперь, я в этом уверен, Самойлов оглядывается по сторонам, прежде чем выйти из своего дома.
— Точно не будешь? — спросил Ловишников, указывая на зелёную стеклянную бутылку с мутной жидкостью.
— Если вас это не оскорбит, то я бы отказался…
— Вот в том-то и дело, Сергей Фёдорович… А ведь раньше никогда этого не делали. Вы другой, словно бы человек либо прозревший, либо с иным умом. Но я же вижу, что вы — это вы. Не находите, что это некое чудо? Господь обратил на вас внимание и наставил на путь истинный? — говорил полковник, при этом наливая до верхов в стопку уже не хлебного вина, а водки.
Мне оставалось только развести руками, мол, я же не знаю, почему так вышло. Хотя внутри опасался, чтобы полковник что-нибудь этакое не выкинул, и не стал говорить о том, что я, на самом деле, и не я вовсе.
Он выпил. Мы встали. Я уже сделал два шага на выход из комнаты, когда полковник махнул рукой, ещё раз налил и залпом выпил, догоняя меня.
Дверь открылась, и звуки не самой профессиональной игры музыкантов тут же врезались мне в уши. Хотя и отметил, что они, музыканты эти, не безнадёжные.
Может быть, если бы публика показывала, что знакома с музыкой и что слышит всю эту фальшь, которую выдают периодически музыканты, то они играли бы куда как лучше. Ну а если этому ярославскому обществу достаточно и такой музыки, за неимением какой-либо другой, то почему бы и нет. Не ругают, не гонят, деньги платят исправно — можно играть.
И я тут же стал крутить головой, выискивая Анастасию Григорьевну. Конфуз… Эта дамочка всё-таки меня дискредитирует. Сейчас она кружилась в вальсе с Аркадием Игнатьевичем, откинув голову, демонстрируя лебединую шею своему партнёру по танцам. Не сдерживалась, искренне веселилась, излучая по всему залу истинное счастье и удовольствие.
И нет, я не придумал ничего лучше, чем взять и отпустить её. Пускай строит свою жизнь, как знает, но уйдёт она отсюда со мной — это не обсуждается. А в остальном уже после, завтра, пускай решает.
А вот насчёт того, чтобы младший хозяин этого дома женился на Анастасии Григорьевне, — это вряд ли. Хотя… это будет их дело.
Я посмотрел ещё раз по сторонам, заприметил Александру Герасимовну Покровскую. Ту самую молодую девушку, которая такими влюблёнными глазами смотрела на меня.
Может быть, и неплохая партия — породниться с Покровскими. Как минимум тогда в Ярославле, в системе образования, я точно стану кем-то значимым. Не к этому ли я стремлюсь прежде всего?
Так что нацепил на своё лицо улыбку и пошёл приглашать Наташу Ростову…