Их роман, длившийся, считай, что, пятнадцать лет, прекратился. Но сотрудничество и даже что-то такое, что можно было бы очень отдалённо назвать дружбой, сохранилось.
— Афонька, ещё одного своего бери, и будь настороже. Если этот юродивый, Дьячков, будет здесь, то от него можно ожидать всего чего угодно. Так что пистоль держи заряженным? — инструктировала своего охранника госпожа Кольберг.
Афанасий кивнул. Он определённо не понимал, зачем нужно было так тщательно готовиться к этому выезду, зачем брать с собой ещё двух бойцов, кроме самого Афанасия, тем более уж вооружать их сразу парой пистолетов. Но перечить госпоже ни в коей мере не собирался.
Это когда он мял худощавое костлявое тело немки Кольберг, Афанасий мог ещё позволить себе перечить, даже, порой, и собственное мнение по ряду вопросов продвигал, даже по тому, как развиваться коммерции высказывался. А сейчас замолк. Хотя с удовольствием вернул бы те времена, наверное, только лишь с закрытыми глазами, потому как мять старческие кости этой женщины, да ещё и видеть её — это невыносимо, вдова — как зверская пытка, что на войне шпионов можно ею пытать, и те всё скажут.
Удовлетворившись ответом вдова, делая знак Афанасию, чтобы он продолжил долбить в эту хлипкую конструкцию, отдалённо похожую на дверь, переминалась с ноги на ногу. Самой же ей, конечно же, было не по статусу так бить по деревянному, полусгнившему полотну.
Дверь открыли на минуте четвёртой, не раньше, как начался отчаянный, безжалостный к старой двери, стук. Причём уже не только руками, но и ногами Афанасий бил в ни в чём не повинную деревянную старушку. И пусть таким же эпитетом можно было бы наделить и госпожу Кольберг, но речь идёт о двери.
Дверь открыл подросток, в руках он держал нож, так что Кольберг тут же отпрянула, запуталась в собственных ногах, так и плюхнулась в руки Афанасия. Тот её и схватил, да так, под мышки, чтобы ладонями упереться в то, что когда-то могло быть привлекательным. Афанасий непроизвольно, поддавшись каким-то низменным чувствам, даже правой рукой сжал грудь своей госпожи.
Она оттолкнулась от него, посмотрела на своего в далёком прошлом любовника и возмущённо запыхтела. Не знала, как отреагировать на это. Даже ей, закостенелой ретроградке и старухе, не сказать, что неприятен оказался неожиданный порыв тоже уже далеко не молодого, можно сказать, почти что и старичка, Афанасия.
— Мать свою позови, сестрицу, — сказала Кольберг, когда, опомнившись, Афанасий оттёр от баронессы парня и ловким движением забрал у него нож.
Сделав пару шагов внутрь помещения, осмотревшись, Кольберг ухмыльнулась. Не надо было никого звать. Все на месте, и комната лишь только одна, поэтому уже все домочадцы слышали и все смотрели на происходящее.
Матушка, всего этого семейства, Елизавета Буримова, уже поднялась и стояла в глубоком поклоне, не смея поднимать глаза на свою госпожу, так как знала, что Кольберг этого не выносит. В углу, на своей кровати, Анастасия, обняв сына, сидела полубоком, показывала всем своим видом, что готова защищать собственную кровинку, пусть даже и ценой своей жизни.
— Всем выйти! — потребовала вдова. — Мне нужна Лиза.
Шелохнулась и дёрнулась только лишь Елизавета Буримова, с которой и хотела прежде всего переговорить Кольберг. Ни Настя, ни Алексей и не думали подчиняться.
— Мне нужно серьёзно поговорить, и моё предложение столь щедрое, что ещё Богу молить будете за моё здоровье, — заявила властная вдова.
— Алексей, сходи на рынок и прикупи хлеба! — потребовала всё ещё находящаяся в поклоне хозяйка комнаты.
— Матушка, но как же…
— Кому велено? — жёстко, неожиданно для Кольберг, она ведь даже не думала, что её ключница умеет быть такой требовательной и жёсткой, сказала Елизавета Буримова.
Потом мать посмотрела на свою дочь. Но Анастасия всем видом показала, что, может быть, с Алексеем подобный номер и пройдёт, но вот она ни в коем разе не уйдёт и уж тем более не оставит своего сына, даже если будет об этом просить собственная мать, которая, как сейчас казалось, готова была и ноги целовать баронессе.
— Анастасия, золотце, ты можешь остаться. История ведь касается твоего сына, — и вновь в этой комнате наступило мгновение шока и удивления. — Так что, да, останься.
Такого тона от Кольберг не ожидал никто, хотя Настя обманываться не хотела. Понимала, что ситуация несколько непонятная, а оттого может быть опасной.
— А я не буду долго уговаривать или о чём-то просить, нет. И требовать не стану. Я пришла спасти вас и дать будущее мальчику, Андрею Григорьевичу, — Кольберг, которой уже услужливо подала стул Елизавета, сидя, властно указала тростью с острым набалдашником в сторону малыша.
— Госпожа Кольберг, не гневитесь, но нет вам веры, — сказала Анастасия Григорьевна.
— А я не Иисус Христос, чтобы в меня верили, — жёстко говорила властная вдова. — Я знаю тайну рождения Андрея. Теперь знает эту тайну и один высокопоставленный господин, известный вам всем, особенно близко вам, Анастасия Григорьевна. Очень близко.
Настя было дело даже попробовала встать, рвануть в драку и растерзать за седые, аккуратно уложенные волосы вдову. Но строгий взгляд, как и матери, как и немолодого, но здоровенного мужика, стоявшего рядом со стулом Кольберг…
Настя почувствовала себя такой незащищённой, обманутой, ведь собственная мать, считай, становится на сторону явно же врага. И ни от кого, как от матери тайна рождения Андрейки не могла уйти. Анастасия же хотела забыть о той связи. Считала, что только беды ждут, если властные особы начнут лезть в их семью.
При этом Настя прекрасно понимала мотивы, которые побуждают её мать вот так пресмыкаться перед всесильной вдовой.
Мать семейства, оказавшись без каких-либо средств к существованию, но сохраняя ещё немного, крупицу, но всё-таки чести и достоинства, не дойдя, не скатившись до откровенной проституции. А ведь когда нет куска хлеба под рукой у матери, нередко она готова сделать абсолютно всё, лишь бы только выжил ребёнок… Что еще могла сделать Елизавета Буримова после смерти своего мужа?
И как раз эта работа спасала, пусть унизительная, сложная, порой даже и с той самой проституцией, ибо Елизавета была лишена права отказать постояльцу доходного дома госпожи Кольберг. Иначе она лишилась бы единственного в семье дохода.
И нет иного дохода, если не считать откровенное воровство и хитрости, иногда и легальный заработок Алексея. Он постоянно ошивался на рынке и мог быть и грузчиком, и посыльным, и присмотреть за товаром оставался, а,