— Пошли домой! — сказал я парню. — И запомни фразу, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Всё должно остыть, прежде всего, те переживания, которые влекут за собой ошибки. И только потом можно наносить удар — чёткий, выверенный, расчётливый.
Я остановил Алексея, взял его двумя руками за плечи, развернул к себе и посмотрел в глаза.
— Оставь дело мести взрослым. Тебе учиться нужно… Проверю у тебя знания, может, получится договориться с директором гимназии. Не дело, чтобы ты в разбойниках промышлял, — сказал я.
От автора:
Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! https://author.today/reader/551371
Глава 17
18 сентября 1810 год, Ярославль.
Скоро мы вернулись к женщинам. К нашим? Может быть. Анастасия — очевидно, что моя, хотя нам вот прямо сейчас и стоило бы объясниться и добавить в наши отношения ясности. А вот теща… Нет, ее мотивы я понимал. Но и Алексей, пока я его не одернул, указав, что так нельзя, слишком неподобающий образ собственной матери рисовал. И, судя по всему Елизавета Леонтьевна, насколько она скептически ко мне относилась, не удовлетворена будущим зятем.
— Ну и чего вы так переживались? — после долгих раздумий, взвешивая все за и против, выискивая подводные камни, которые я мог бы не заметить, спросил я у двух женщин.
Мне рассказали в подробностях о встречи с Кольберг. Да, кровь закипала от того, что ударили мою жену. И более того, я решил, и я сделаю, проучить того охранника властной вдовы, который оттолкнул Настю. А в остальном…
Елизавета и Анастасия смотрели друг на друга, как могут смотреть только в сторону злейшего врага. Того непримиримого, который является целью всей жизни, чтобы только победить, уничтожить противника.
И это крайне неправильно. Мы должны уметь прощать своих родных. Если не их, то кого вообще способны простить? Да и я, человек, который повидавший в жизни уже многое, в том числе и грязь, а она, к великому моему сожалению, у человечества во все времена и при любых устройствах государства. Так вот я с ответственностью заявляю, что, несмотря на то, что жизнь кажется порою тёмным царством, полным чудовищ, не всегда именно так и есть. И лучик солнца, горящая лучина или зажженная свеча, свет от них, быстро разгоняет и чудовищ, и темноту.
Вот такое лирическое философское отступление я сделал, поглядывая на двух милых женщин, достойных блистать на балах, становиться музами поэтов. Одним лишь своим существованием они могли бы обогатить русскую литературу многими признательными любовными письмами. И кто его знает, может, кому-то, такому, как я, который вдруг окажется в прошлом, было бы чуть легче найти стихи любовной лирики, чем мне.
— Милые дамы, но ведь ничего страшного не случилось. Никто забирать Андрюшу не будет. Уже потому, что огласка о его происхождении не нужна ни Кольберг, ни принцу Ольденбургскому, ни нам с вами. Может быть, она нужна будет самому Андрюше, и я бы не стал обманывать его. Но это в будущем. Сейчас ни к чему, — говорил я. — Нужно было запросить больше денег от вдовы. Не удивлюсь, если она стребовала у принца и целую тысячу на месяц. Двести рублей точно бы дала.
— Но взять деньги — это равносильно тому, что вручить судьбу Андрюши этой старой ведьме, — сказала Анастасия, при этом я видел, что и в её глазах мелькнула надежда, что всё не так плохо, как ей казалось ещё несколько минут назад, пока мы не начали разговаривать по существу и я не привёл Алексея домой.
— Во-первых, госпожа Кольберг не вечная. И нет, я сейчас не утверждаю о том, что готов её убить. Смертный грех брать на душу не хочу, но поверьте, Анастасия Григорьевна, — я серьёзно посмотрел в глаза своей женщины, — вы всё больше наполняете мою жизнь смыслами. И я на многое готов ради вас и… Придется… Но лучше, чтобы не пришлось.
Тут я сделал паузу, попробовав окунуться в собственные эмоции и чувства, в поисках каких-либо противоречий или отторжения. Но нет, ничего подобного не ощутил, кроме как ещё раз уверился в правоте фразы, которая должна прозвучать. Готов убить за Настю и за…
— … нашего сына, — сказал я.
В той самой комнате, максимально уютной, насколько может быть уютным вычищенный сарай, установилась тишина.
Настя смотрела на меня распахнутыми глазами, двумя глубокими водоворотами, в которые, если уж попадёшь, то шансов выбраться будет немного. Тёща пялилась заинтересованно, с прищуром, словно коммерсант, подсчитывающий прибыль в уме, или торговец, оценивающий товар.
Лишь только эмоция Алексея была по-детски наивной, легко читаемой. Он, несомненно, был рад моему признанию.
Первая пришла в себя Елизавета Леонтьевна.
— Подобные слова звучат, как предложение к венчанию, — деловито, словно бы заключая сделку, сказала тёща. — Какие же у вас возможности обеспечить мою дочь и…
— И вас, уважаемая Елизавета Леонтьевна. Вы посчитали деньги, что я вчера и сегодня передал вам для съема жилья, в коем рассчитываю и я жить…
— Да. Но это же разово. И решение ваше… быстрое оно, — не успокаивалась Елизавета Буримова.
— В жизни нашей столько раз бывает, что сомнения, долгие размышления — всё это не всегда союзник нам, но враг. Порой всё же следует прислушаться к сердцу и сделать тот самый шаг, сказать правильные слова, чтобы потом, когда тянутся в сомнениях год, второй, так и не сказать главного, — сказал я.
После встал, подошёл к Насте, взял её руку.
— Анастасия Григорьевна, будьте моей женой, — продолжал я шокировать и Настю, и её родных, возможно, уже и моих родных.
— Настя, соглашайся! — воскликнул Алексей.
Но отчего-то Анастасия Григорьевна медлила с ответом.
— Сергей Фёдорович, — покусывая губы, пряча глаза и не смея смотреть на меня, после затянувшейся паузы начала говорить Настя, — Вы молодой, красивый мужчина, вы поэт. Вам впору продвигаться по службе. Зачем я вам? Я словно бы проклятая, вокруг меня всегда много сложностей, а я не желаю вам зла и не хочу пользоваться вашими ко мне чувствами, которые