Кузня остывала. Мы стояли над готовой работой, цепь лежала на полу. Около тридцати звеньев, каждое размером с ладонь — она была некрасивой, шершавой от окалины, с неровными следами ковки. Выглядела точь-в-точь как работа деревенского кузнеца, который очень старался, но силы его подводили.
Окно Системы всплыло перед глазами, подводя итог.
[Объект: Колодезная цепь (завершённая)]
[Качество: 74% (Хорошее)]
[Примечание: Зафиксировано намеренное снижение качества отделки для маскировки авторства. Структурная прочность ядра звеньев превышает стандартную на 40%.]
Я устало опустился на наковальню. Плечи гудели, в горле першило от дыма. Ульф широко зевнул, показав все зубы, и потянулся. Мы оба грязные, потные и пропахшие железом, но внутри разливалось то особое тепло, которое бывает после честно сделанной работы. Не важно, чье имя на ней стоит — важно, что она будет крепко держать воду.
— Всё, — сказал, бросая ветошь. — Доставай воду, Ульф. Смыть с себя эту ночь надо. И старосте мы помогли.
Ульф улыбнулся.
— Тито будет рад. Кай молодец.
— Мы молодцы, — поправил его, глядя на светлеющий дверной проем. — Идем. Воздухом подышим.
Мы вывалились из кузни под навес. Ночной воздух обжёг ледяной свежестью. По мокрой от пота спине пробежала дрожь.
Я опустился на деревянную лавку, привалившись спиной к стене. Рядом, крякнув, сел Ульф.
Над бухтой занимался рассвет. Небо над кромкой воды начало выцветать, а затем вспыхнуло нежной розовизной. Море лежало зеркалом, подёрнутым лёгкой рябью. Первые лучи солнца ещё не показались, но их предчувствие уже золотило верхушки скал. Пахло солью и дымом — где-то у причала ранние рыбаки уже коптили улов или разводили огонь под смоляными котлами. Чайки начали утренний облёт, пикируя в воду.
Я закрыл глаза, вновь вдыхая этот мир. Пять лет смотрел на этот рассвет, пять лет он дарил мне покой. И вот теперь, глядя на рождающийся день, я понимал, что скоро, вероятно, увижу его в последний раз.
Ульф молчал, сидел, уперев руки в колени, и смотрел на горизонт — лицо, обычно открытое и простое, сейчас было задумчивым. Может, он тоже чувствовал перемены — звериным чутьём, которое никогда его не подводило.
Нужно говорить — откладывать больше некуда.
— Ульф… — начал хриплым голосом.
Великан повернул голову, в светлых глазах отражалось небо.
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я сделал паузу, подбирая слова. Как объяснить тому, кто счастлив здесь и сейчас, что завтра этого «здесь» может не стать?
— Возможно, мне скоро придётся уехать, — произнёс, глядя ему в глаза. — Ты знаешь, что я практик. Знаешь, что внутри у меня сломано. Алекс сделал всё, что мог, но последний узел ему не развязать. Чтобы пробить рубец, мне нужен лекарь силы, которого в этой бухте нет — придётся его искать.
Лицо Ульфа дрогнуло, на нем появилась растерянность.
— Кай уезжает? — спросил парень тихо.
— Будущее туманно, друг. Я сам пока не знаю, куда и надолго ли. Но хочу спросить тебя о другом.
Я подался вперёд, глядя на него серьёзно.
— Если уеду… хочешь ли ты ехать со мной? Или останешься здесь?
Ульф моргнул. Вопрос явно застал его врасплох.
— Я вижу, как тебе здесь хорошо, — продолжил мягко, не давая сразу ответить. — У тебя есть хижина. Ты вырезаешь фигурки, и дети их любят. Марина кормит тебя вкусно. Здесь безопасно, Ульф — нет тварей, тьмы или войны. Ты заслужил этот покой — пойму, если не захочешь снова в грязь и дорогу.
Гигант отвёл взгляд, посмотрел на свои руки, сбитые в кровь о рукоять молота, потом на свою хижину чуть ниже по склону. Потом перевёл взгляд на море, где маленькие лодочки рыбаков уже отчаливали от берега.
Парень, видимо, думал тяжело и основательно, как умел только он.
— Ульфу… здесь нравится, — наконец произнёс он. Голос был тихим, в нём сквозила грусть. — Море красивое. Рыбки из дерева получаются гладкие. Дети смеются, когда Ульф дарит. Никто не бьёт. Никто не кричит.
Сердце кольнуло. Я знал, что отрываю его от единственного дома, который он знал после Верескового Оплота, только здесь про него никто не говорил, как про «дурачка».
— Я знаю, — кивнул. — Поэтому и спрашиваю — ты волен выбирать. Ты больше не тот, кого Брик притащил ко мне в дом. Ты мастер, Ульф — с твоими руками здесь не пропадёшь.
Парень снова замолчал, смотрел на горизонт, где край солнечного диска наконец прорезал воду, плеснув золотом по волнам.
Затем заерзал на лавке и придвинулся ко мне ближе. Так близко, что наши плечи почти коснулись. От него пахло потом, гарью и надёжностью, какая бывает у камня или старого дерева.
— Но Ульф… — он нахмурил лоб, силясь сформулировать мысль. — Ульф не представляет жизнь без Кая.
Здоровяк повернулся ко мне всем корпусом.
— Как Ульф будет тут без Кая? Кто будет говорить, когда бить, а когда ждать? Кто будет смотреть, чтоб Ульф не ошибся?
— Ты справишься, — возразил я, хотя в горле встал ком. — Ты уже всё умеешь.
— Не в умении дело! — вдруг сердито сказал тот. — Дело в Кае.
Ульф положил огромную ладонь на моё плечо.
— Кай сам говорил Пьетро, помнишь? Когда учил про гвоздь.
Я нахмурился, вспоминая.
— Что говорил?
— Ты сказал: в ковке трое. Огонь, металл… — Ульф сделал паузу, и его лицо озарилось той мудростью, которая иногда пробивалась сквозь его наивность. — … а кузнец и молотобоец — это одно.
Я замер — да, ведь сам говорил это, чтобы объяснить мальчишке триединство Кузнечного Дела. Но Ульф понял это иначе — глубже.
— Кузнец и молотобоец — одно, — повторил парень уверенно. — Ульф — молотобоец Кая. Если Кай уедет, а Ульф останется… Ульф будет как половина клещей. Ничего не схватить. Только зря лязгать.
Он убрал руку и выпрямился, глядя на восходящее солнце.
— Ульф хочет быть с Каем. Куда Кай — туда Ульф.
Смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло от простой человеческой благодарности. Я боялся за него, хотел оставить в безопасности, но тот сделал выбор — не комфорт, не сытость и не море, а братство.
Я коротко хмыкнул, пряча влагу в глазах.
— Ну, раз мы — одно… — сказал, глядя на море. — Значит, так тому и быть.
Мы замолчали. Слов больше не требовалось.
Солнце