Чем в чёрном холоде воды…
Он пел фальшивя, но душевно. Я слушал, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри поднимается странная горечь. Эти люди жили морем, пели о нём, боялись его и любили больше жизни.
— Так значит… — голос Энрике прервал песню, но не обернулся. Он говорил как бы в пространство, глядя на уши лошади. — Не видать нам от тебя гарпуна, маэстро? Для Левиафана?
В вопросе не было обиды, только слабая надежда. Словно парень верил, что я сейчас рассмеюсь, залезу в мешок и достану оттуда сверкающее чудо-оружие, которое решит все их проблемы.
Я вздохнул, потирая переносицу.
— Не видать, Энрике. Не судьба. Я уезжаю, а железо… оно не терпит спешки.
Парень помолчал, цокнул языком.
— Жалко. Доменико расстроится — он ведь верил. Говорил: «Северянин скуёт нам зуб, которым мы проткнём небо». Старик совсем свихнулся на этой идее под старость лет. Хочет, чтоб о нём легенды слагали.
— Энрике, — я подался вперёд, упираясь локтями в колени — тон стал жёстким. — Послушай меня. Внимательно послушай.
Спина парня на козлах напряглась.
— Левиафан — это не просто большая рыба, с которой можно сладить острой железкой. Вокруг этого зверя сейчас крутятся такие силы, что вас перемелет в муку, даже если вы к нему не приблизитесь. Корона, Гильдии, столичные охотники… Это не ваша игра.
Я сделал паузу, подбирая слова, чтобы пробить его беспечность.
— Передай Доменико, передай парням на баркасах: забудьте. Пусть зверь спит. А если проснётся — уходите. Уходите в море, к берегу, в пещеры — куда угодно, только не лезьте на него с гарпунами — это самоубийство. Вас не зверь убьёт, так люди из Столицы, которые придут за ядром.
Энрике молчал долго, только колеса скрипели, отмеряя метры. Потом коротко и сухо цокнул языком.
Этот звук у южан означал многое: «слышал», «может быть», «отстань». Но чаще всего — вежливое несогласие.
— Ты умный мужик, Кай, — сказал тот наконец, и в голос вернулась прежняя лёгкость, но теперь она казалась наигранной. — Но ты не рыбак. Рыбака море кормит, оно же и хоронит. Если судьба — значит, судьба. А прятаться по щелям, когда удача сама в руки плывёт… Не по-нашему это.
Откинулся назад, ударившись затылком о борт. Бесполезно. Я мог выковать им лучшие крючки, мог починить любой якорь, но не мог выковать новые мозги. Они полезут, пойдут на этого проклятого зверя с дедовскими гарпунами и рыбацкими ножами, потому что гордость и жадность гонят их сильнее страха. И я ничего не могу с этим сделать.
Я предупредил — сделал всё, что мог. Теперь это их выбор.
— Как знаешь, Энрике Моранти, — тихо произнёс я. — Как знаешь.
Мы снова замолчали. Повозка катилась ровно. Я скосил глаза на своих спутников.
Ульф спал, свернувшись клубком на мешках, как огромный медведь — его дыхание было ровным и глубоким. Великан доверял мне абсолютно — сказал «едем», значит, едем. Сказал «бери золото» — взял.
Лоренцо, этот «Искатель Искр», ни словом не обмолвился о помощнике. Сделка касалась меня и, возможно, Брока — как источника информации. Но тащить с собой на остров здоровяка-молотобойца?
Плевать, что думает Лоренцо или Гильдия. Кузнец и молотобоец — это две руки одного тела. Без Ульфа я — половина мастера. Если понадобится — развернусь и уйду, но Ульфа не брошу. Хватит с меня оставленных людей.
Взгляд переместился на Алекса.
Алхимик не спал — сидел, свесив ноги с заднего борта, и смотрел на удаляющуюся тьму. Его профиль в тусклом свете звёзд казался острым — парень напряжён, словно струна. Мы с ним так и не стали друзьями, но в этой тряской повозке посреди ночи, я чувствовал странное родство. Мы оба были обломками кораблекрушения, которые волна выбросила на один берег, а теперь другое течение несло нас дальше.
Воздух изменился.
Я повёл носом. Запах соли и йода, пропитавший одежду и кожу за эти годы, начал отступать. Его сменил аромат земли, сухой пыли и — едва уловимо — винограда. Мы проезжали мимо патрицианских виноградников. Где-то вдалеке лениво брехнула собака.
Бухта осталась далеко позади, мы въехали в земли, где морем пахло лишь от меня самого.
Я закрыл глаза, слушая стук копыт. Впереди была неизвестность, но впервые за долгое время двигался ей навстречу, а не убегал.
Час тянулся за часом, сливаясь в монотонный гул. Дорога сделалась шире, ухабы сменились укатанной землёй. Слева и справа, насколько хватало глаз во тьме, тянулись ряды виноградников. Шпалеры, подпирающие лозы, стояли ровными шеренгами.
Изредка повозка проезжала мимо высоких каменных оград. Белый известняк стен во мраке светился тускло. За коваными воротами угадывались силуэты вилл — тёмные громады с редкими пятнами света в окнах.
Мы проехали мимо огромной телеги, гружённой бочками. Возница спал, поводья висели свободно, мулы брели сами по себе, зная дорогу.
Я прикрыл глаза, пытаясь представить Мариспорт.
Пять лет жил в дне пути от этого города, но ни разу не переступил его порог. Слышал о нём от Ромуло, от заезжих купцов, от того же Энрике. В голове крутился пёстрый вихрь чужих слов: «Город Тысячи Мачт», «Белая Жемчужина», «Клоака Лиги».
Воображение рисовало картины, но я тут же стирал их. Опыт подсказывал: нельзя судить о металле, пока не ударишь по нему молотом. Нельзя судить о городе по слухам. Чёрный Замок я представлял крепостью, а он оказался тюрьмой, пропитанной гарью и страхом. Чем окажется Мариспорт? Гигантским рынком? Лабиринтом интриг? Или просто местом, где можно затеряться?
— Гляди-ка, маэстро… — тихий голос Энрике вырвал из задумчивости. — Небо сереет.
Я открыл глаза. И правда. Восток, который всю ночь был лишь непроглядной стеной над морем, начал бледнеть. Чернильная тьма сменялась сумерками. Звёзды гасли одна за другой, растворяясь в наступающем утре.
В сером свете мир начал обретать очертания. Холмы сгладились, уступая место равнине, расчерченной дорогами и каналами. В утренней дымке, уже угадывалось что-то большое, кажется какое-то поселение.
Алекс спал, привалившись плечом к мешку с травами, голова свесилась на грудь. Во сне, без колючей брони, тот выглядел совсем мальчишкой — уставшим, худым и потерянным — таким, каким он был, когда вытащили его из ледяного кургана.
Ульф, свернувшись калачиком, храпел — огромное тело вздымалось и опускалось. Сон праведника.
Энрике вёл лошадь всю ночь, изредка зевая и протирая глаза кулаком, но теперь, когда горизонт посветлел, сонливость с него как рукой сняло. Парень выпрямился