На столе, накрытый чистой тряпицей, стоял пузатый горшок. Поднял ткань — запах рыбного бульона и печёных кореньев ударил в нос. Марина часто оставляла еду, когда я задерживался в кузне или уходил на скалы, делая это с той ненавязчивой заботой, от которой невозможно отказаться.
Ужин был прост и скор. Я ел медленно, чувствуя вкус каждой ложки. Вымыв горшок, поставил его на полку.
Затем потянулся под верстак, где в промасленной ветоши лежал свёрток. Нож для Марины — это не подарок, и уж тем более не романтический жест — это заказ. Хозяйка «Трёх Волн» пожаловалась третьего дня, что старый тесак совсем перестал брать хребты крупной рыбы. Я обещал сделать новый.
Развернул тряпицу. Лезвие тускло блеснуло в свете лампы.
Простая углеродистая сталь — ничего сверхестественного. Весь секрет был в геометрии. Я сделал клинок чуть уже обычного, с плавным изгибом режущей кромки и спуском от обуха в линзу. Такой нож не застрянет в плотном мясе тунца и не выкрошится о кость, если рука дрогнет.
Сел на табурет, достал точильный брусок из мелкозернистого песчаника и капнул на него масла.
Шшшрк… шшшрк… шшшрк…
Монотонный звук наполнил комнату. Руки двигались сами. Угол заточки — пятнадцать градусов — не больше, не меньше. Я чувствовал микроскопические неровности металла пальцами, словно те были продолжением меня. «Зрение Творца» здесь не нужно — достаточно памяти мышц.
Марина… в её жизни не было места Ци, прорывам, монстрам и древним проклятиям. Были дети, счета за муку, протекающая крыша и пьяные рыбаки. Рядом с ней я переставал быть «кузнецом с Севера» и становился просто человеком, которому можно подложить лишний кусок пирога и пожурить за небритую щеку.
Этот нож был моим способом сказать «спасибо» на понятном ей языке. Языке пользы.
Шшшрк…
Провёл подушечкой большого пальца поперёк лезвия. Кожа даже не почувствовала касания, но тонкий заусенец исчез. Острота была бритвенной. Волос с предплечья отлетел, едва коснувшись кромки. Готово. Я снял с лезвия масло, протёр чистой ветошью и вложил в простые деревянные ножны.
В этот момент в открытое окно влетел порыв ветра, а вместе с ним звуки. Снизу, от причала, долетел взрыв хохота и чей-то громкий голос, перекрывающий шум прибоя.
В таверне гуляли. Я замер, прислушиваясь. Обычно в «Трёх Волнах» к этому часу становилось тише — рыбакам вставать до рассвета. Но сегодня шум был другим: в нём чувствовалось возбуждение, азарт, что-то новое, нарушающее привычный ритм сонной бухты.
В памяти всплыли слова Доменико: «Тебя вчера не было, ты не слышал. А там был человек — чужак из Столицы…» Столичный торговец. Человек в сапогах из кожи песчаного дьявола, который разбрасывается золотом за байки о Левиафане.
Любопытство, которое старательно глушил в себе пять лет, вдруг подняло голову. Кто он? Очередной богатый бездельник, ищущий острых ощущений? Или кто-то серьёзнее? Сальери тоже торговец, но за его улыбкой скрывается стальная хватка. Связаны ли они?
Посмотрел на нож в руке. Марина всё равно ещё не спит — таверна полна народу, ей наверняка нужна помощь или хотя бы доброе слово. Я мог бы отнести заказ завтра утром…
— А мог бы и сейчас, — пробормотал, чувствуя, как губы трогает усмешка.
Кого я пытаюсь обмануть? Мне просто хотелось посмотреть. Не вмешиваться, не высовываться — просто забиться в тёмный угол с кружкой кислого вина и послушать. Иногда одиночество на скалах становилось слишком звонким, и хотелось разбавить его простым человеческим шумом.
Я встал.
Сменил пропотевшую за день рубаху на чистую, льняную. Повесил ножны с ножом для Марины на пояс, рядом с кошелем. Задул лампу.
Комната погрузилась в темноту, но глаза мгновенно привыкли.
Выйдя на порог, вдохнул полной грудью. Ночь великолепна: звёздная, пахнущая морем и остывающим камнем. Внизу, у самой воды, окна таверны светились тёплым, манящим светом, словно маяки, обещающие приют усталым путникам.
Я сделал шаг с крыльца на тропу.
Камушек вылетел из-под сапога и застучал вниз, к берегу, опережая меня. Я двинулся следом — вниз, к людям, к шуму и к неизвестности, которая ждала за дубовой дверью «Трёх Волн».
Глава 3
«Три Волны» сегодня ревели. Даже с середины склона слышал звук: смесь пьяного хохота, стука кружек о дерево и чьего-то надрывного голоса, пытающегося перекричать этот хаос.
Обычно в такой час рыбаки уже зевали в кружки, готовясь расползаться по домам. Завтра рассвет, море ошибок не прощает, а сон — лучшая валюта. Но сегодня воздух дрожал от напряжения, какое бывает перед дракой или большим праздником.
Я толкнул тяжелую дубовую дверь.
В лицо ударила волна тепла. Пахло густо: жареная на сале рыба, чеснок, пролитое кислое вино, дым от очага и крепкий дух десятков потных тел, просоленных морем.
На мгновение замер на пороге. Масляные лампы, развешанные по стенам, чадили, выхватывая из теней знакомые лица. Народу набилось битком. За длинными столами не было свободного места — сидели плечом к плечу, стояли в проходах. Но никто не смотрел на дверь — все взгляды были прикованы к центру зала.
Там, опираясь одной рукой о стол, чтобы не упасть, возвышался Доменико Угорь.
Старик был пьян, но не той угрюмой пьяностью, когда человек смотрит в кружку и видит там свои грехи, а той, что развязывает язык и зажигает огонь в глазах. Его лицо раскраснелось, а безбровая физиономия исказилась в гримасе страсти.
— Сказка⁈ — ревел он, размахивая рукой, в которой чудом держалась полная кружка. — Вы говорите — сказка⁈ Да ваш пра-прадед из пасти этого зверя вылез, щенки неразумные!
Он качнулся, плеснув вином на столешницу, но даже не заметил.
— Слушайте! Слушайте, коли уши не мохом поросли! Левиафан — не просто рыба, чтоб ее на крючок тащить! Он — отец наш! Прародитель!
Я медленно двинулся вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Моя цель была проста: найти темный угол, отдать нож Марине и понаблюдать.
— Было это давно! — вещал Угорь, и его голос гремел как прибой в шторм. — Когда на этих скалах не было ни домов, ни лодок — одни только чайки гадили да ветер свистел! И спал в глубине бухты Зверь — огромный, как сама гора! Спал сотни лет! А однажды проснулся — не от голода, нет! — от тоски смертной!
Рыбаки вокруг слушали. Кто-то ухмылялся в усы, кто-то качал головой, но никто не перебивал. Угря уважали, а пьяного Угря побаивались.
— Подплыл он к берегу, разинул пасть и