— Попить дай! И поесть бы.
— От я дурья голова! — подскочил дядька. — Сейчас!
Ермолай быстро налил из кувшина воды в чашку. В два глотка выпиваю всю воду и следом уничтожаю добавку.
Тёплая вода ухнула в пищевод, заставив желудок удовлетворённо заурчать. В горле тут же перестало першить, и вообще состояние сразу улучшилось.
— Фрау Эмме как раз поставила варить курицу. Я тебе скоро бульон принесу. Этот ирод, который доктор, сказал поначалу меньше кушать, а больше пить жидкого, — продолжил суетиться Ермолай.
Телодвижения дядьки заставили меня улыбнуться. Сейчас он напоминал наседку, насколько такое определение уместно в отношении здоровенного бойца, кем он на самом деле является. Вытирание моих соплей — это уже издержки профессии. Которые Еромолая особо не беспокоят. Хоть он не слуга, а наставник.
— Давай бульон, — согласился я, в чём сразу был поддержан заурчавшим желудком.
Дядька тут же вскочил.
— Ермолай, мне бы нужду справить, — тихо прошу дядьку, чувствуя, как краснею.
— Вот я дурень!
Мужик наклонился и зашарил под кроватью. Затем вытащил предмет, похожий на смесь горшка и больничной утки. После чего без всякой брезгливости помог мне опорожнить мочевой пузырь.
* * *
— Так всё и произошло. Я успел дотащить тебя до ближайшего дома, где сдаются комнаты. Благо фрау Эмме всё поняла и вызвала доктора. Вернее, этого коновала.
Ермолай закончил немного сумбурный рассказ о наших приключениях в городе Роттердаме.
За рассказом дядька скормил мне миску наваристого бульона и несколько кусочков куриного бедра. Отчего я малость осоловел. Но спать не хотелось, поэтому повествование пришлось в тему. Пока память даёт сбои, а многие детали требуют уточнения.
История моего ранения оказалась банальной. Будучи студентом Лейденского университета, я получил послание о смерти отца. Наверное, правильнее говорить о себе нынешнем в первом лице. Теперь это действительно моя жизнь. Пусть пока окружающая реальность выглядит необычно. Впрочем, удивление быстро проходит.
Относительно происшествия. После прочтения письма я сорвался из Лейдена в Роттердам. Доводы Ермолая о том, что до начала навигации на Балтике ещё далеко, мной не воспринимались. Я почему-то решил, что из крупнейшего порта Европы корабли до России ходят в любое время года. Умопомрачение, не иначе.
Понятно, что найти попутное судно не удалось. Зато получилось нарваться на неприятности. Порт — это не только корабли, но и целая инфраструктура, включающая в себя преступный элемент, наживающийся на матросах. Впрочем, последние отнюдь не агнцы божьи. Вот на такую пьяную компанию мы и наткнулись. Как итог — три трупа, один раненый и моя разбитая голова.
Это ещё хорошо, что дядька не растерялся и сразу пальнул из пистолета в лидера нападавших, изрядно смутив остальных. А потом нас неожиданно спас случайный прохожий. Хотя человек выбрал очень странное место для вечерних прогулок. Мы-то оказались там по необходимости. Вернее, по моей глупости. В результате невольный спаситель помог добить двоих особо активных матросов, прижавших Ермолая. Заодно оградил моё раненое тело от более серьёзных неприятностей. Но и сам прохожий получил ножом в грудь. Пусть рана оказалась несерьёзной, но ему тоже потребовалась помощь.
Так мы оказались в доме фрау Эмме Тилеманс, любезно предоставившей комнаты вечерним гостям. Она же вызвала доктора Грута, на поверку оказавшегося настоящим коновалом. А скорее, продуктом своего времени. Повязку он не менял, а просто осматривал рану, добавляя непонятной мази, руки тоже не мыл. Зато деньги эскулап брал немалые. Благо этого добра хватает.
Кстати, тело, куда занесло моё сознание, оказалось весьма примечательным.
Зовут меня Николай, и я единственный сын графа Петра Шереметева[1] и Варвары Черкасской[2]. Возраст — двадцать один год, летом исполнится двадцать два. Холост. Недавно потерял отца, став круглым сиротой. Заодно получил в наследство богатейшее состояние России. Одних крепостных более ста тысяч. Это только мужского пола. Если брать всех, включая стариков и младенцев, то наберётся под шестьсот тысяч. Может, больше. Также в моём личном владении более десяти миллионов десятин земли. Если в гектарах, то более одиннадцати миллионов. Это примерно четверть площади Московской области образца XXI века. Неплохо! А ещё есть мануфактуры, заводы, рыбные промыслы, доходные дома и много всего по мелочам.
Добавьте к этому знание четырёх иностранных языков и блестящее по меркам этого времени образование. Просто баловень судьбы!
Ещё бы увидеть, как я выгляжу. Прежние воспоминания дают весьма смутную картину. Хотя если тебе принадлежат три процента нынешнего населения Российской империи, не считая куска земли размером с Ирландию, дорогущего имущества и прочих активов, то можно быть даже горбатым, хромоногим карликом почтенных лет. Отбоя от женщин не будет. Ха-ха!
Но при первой возможности надо посмотреться в зеркало. Тело у меня вроде в порядке, я бы сказал, спортивное. Сказывается увлечение фехтованием, конными прогулками и коньками. Ага, голландцы зимой уже катаются по своим каналам, заразив этим занятием молодого русского графа. Надо будет провентилировать, как в это время обстоят дела с лыжами. Тоже полезная для здоровья штука.
Пока же необходимо закончить одно важное дело. Всё-таки человек меня спас. Ну как «спас»? Мне кажется, что душа Николая тогда покинула тело или была остановлена появлением сущности из будущего. Хотя теперь уже всё равно. Думаю, сделанного не воротишь. Зато надо пообщаться и отблагодарить нежданного помощника.
— Зови своего немца, — приказываю дядьке.
— Чой-то он мой? — вскинулся Ермолай, изобразив обиду. — И вообще, чует моё сердце, никакой он не немец и не дворянин. Уж больно похож на проходимца. Ещё вино хлещет, аки лошадь, хотя вроде раненый.
Любит воспитатель такие сценки. Какой актёр юмористического жанра пропадает!
— Сомневаюсь, что кто-то способен тебя перепить. Или ты снова опустошил мои запасы вина и решил прикрыться немцем? — пытаюсь сделать строгое лицо и не улыбнуться.
Естественно, дядька отреагировал в своём экспрессивном стиле:
— Николай Петрович, да как я мог? Даже обидно! Опять ты на меня напраслину возводишь! Согласен, выдал немного вина немцу. Только для здоровья, как доктор Грут советовал. При потере крови — самое милое дело! Сам и не пил толком, всё больше у твоей постели дежурил.
У Ермолая аж усы встопорщились от якобы праведного возмущения. Только в его глазах скакали плутовские искорки. Понятно, бухали вместе с немцем.
[1] Граф