Наш командир
Олег Селянкин
Для детей младшего школьного возраста
Художник Ю. Лихачёв
1
Почти двадцать лет прошло с тех пор, а я помню ту ночь так, будто вчера это было. Будто опять встретился с боевыми товарищами…
Начну по порядку.
Война застала меня в Днепровской военной флотилии. Служил я комендором на канонерской лодке «Верный». Комендор — артиллерист, значит.
Как началась война — вступили в бои. Дрались мы с фашистами под Пинском, Мозырем. Дрались и в других местах.
Больно, конечно, отступать было, да ничего не поделаешь: враг тогда сильнее нас был.
Отступали мы с боями, отступали, и вдруг однажды командир канонерской лодки собрал нас и говорит:
— Обстановка, товарищи, сложилась такая: фашисты захватили верховья Днепра и ниже нас тоже вышли на берег. Наш корабль в окружении.
Стоим мы на палубе, слушаем своего командира. И должен вам прямо сказать, что голос у него в это время был спокойный. А если у командира голос спокойный — спокойнее и у бойцов на душе.
— Сейчас у нас два выхода, — продолжает командир. — Взорвать корабль, чтобы врагу не достался, здесь высадиться на левый берег и пешком идти к своим. Или вырваться с кораблём из окружения и опять громить фашистов! Мы, командиры, решили: будем прорываться!.. Если есть среди команды такой человек, который за свои нервы не ручается, то пусть сейчас сходит на берег. Для такого боя нам нужны самые смелые люди.
Замолчал командир. И мы тоже молчим.
— Так и знал, что у нас трусов нет, — спокойно говорит командир.
Потом как скомандует:
— Корабль к бою изготовить!
Изготовить корабль к бою — для нас дело привычное. Быстренько всё сделали и доложили, что к бою готовы.
Стою я у своей пушки и, как сейчас помню, поглаживаю снаряды, которые из артиллерийских погребов уже подали. Поглаживаю снаряды, будто ласкаю, и молчу. Так же, молча, стоят на своих постах и товарищи. Чувствую, думка у всех одна: так дать фашисту, чтобы век нас помнил!
А канонерская лодка быстро идёт вниз по Днепру. Ночь — темнущая! Берегов реки мы не видели. Изредка лишь надвинется на корабль что-то чёрное, большое и опять исчезнет. Только очень опытный командир мог вести корабль в такую ночь.
И вдруг на берегу вспыхнул стог сена. За ним — второй, третий… Много стогов запылало. Сразу Днепр словно кровью залили. Нас видно как на ладошке, но зато и враг у нас перед глазами.
Выбрал я для своей пушки танк, ну и выстрелил по нему…
Дело прошлое, здесь свидетелей нет, да врать не буду: промазал первым снарядом.
А танк, значит, как развернётся да как даст! Прямо в борт кораблю. И такая тут на меня злость напала, что свет белый не мил. Ты мой корабль увечить?!
В щепки разнёс тот танк со второго снаряда. В щепки — это для красного словца. Сами понимаете, что от брони щепки никогда не полетят.
Сколько времени мы дрались — не знаю. Но вот чувствую, что дрогнула наша канонерская лодка, пошла ко дну. Конечно, тут бы о спасении думать надо, а я не могу! Бить врага, бить проклятущего — вот и все мысли мои.
Потом всё же глянул по сторонам и вижу, что дружки мои тоже с постов не уходят. Тоже ведут огонь по фашистам. А их, фашистов, на берег тьма-тьмущая высыпала. Тут тебе и танки, и пушки на прямой наводке, и автоматчики. Бей, не жалей!
Хитро потонула наша канонерская лодка: сама на дне сидит, даже палуба под водой, а пушки — стрелять могут!
Конечно, по всем инструкциям наш корабль считается погибшим. Вроде утопили его фашисты.
— Огонь по врагу! — кричит командир. — Или устал, Нестеров?
Нестеров — это я.
Покосился я на командира, обидеться хотел. А увидел его — обида пропала. Стоит он на крыле мостика, стоит во весь рост, а трассирующие пули ткут вокруг него паутину. И около головы, и у самой груди — так и мелькают, так и мелькают!
Но стоит наш командир на своём боевом посту!
Так, с затонувшего корабля, мы и вели бой до тех пор, пока все снаряды по фашистам не выпустили. Сколько фашистов уложили — не знаю. На их похоронах не был.
— Команде покинуть корабль! — приказывает командир и, знаете, не спеша спускается с мостика. Будто не бьют по нам взбесившиеся фашисты из пушек, миномётов и автоматов, а самые обыкновенные учения окончились.
Взорвали мы машины, пушки и покинули корабль. Последним ушёл с корабля наш командир. Последним он и через Днепр плыл. Будто прикрывал нас.
2
Переплыли Днепр и первый день пересидели в лесу.
Прямо скажу, тяжёлым был тот первый день во вражеском тылу. Сидим под деревьями и друг на друга смотреть боимся. Уж больно нас мало осталось. Может, виноваты мы перед теми, которые погибли?
Сидим пригорюнившись. Помалкиваем. Даже раненые — а их у нас восемь было — не стонут.
Тут подходит к нам наш командир. Фуражка на нём. Китель застёгнут на все пуговицы. Ну точь-в-точь как на корабле! Только брюки не поглажены, да в лице кровинки нет.
Остановился командир посреди поляны, так на нас посмотрел, будто впервые увидел, и спрашивает:
— Извините, товарищи, вы не знаете, где размещается команда канонерской лодки «Верный»?
Не поняли сначала мы своего командира, сидим и смотрим на него. Потом лейтенант, который у нас на корабле артиллерией командовал, вскочил да как крикнет:
— Встать! Смирно!
Крикнет — это к слову пришлось. Не крикнул, а так, знаете, внушительно сказал лейтенант.
Мы, как положено, руки — вниз, подбородки — к небу. И, честно скажу, никогда до этого с таким удовольствием я не выполнял команд. Стою по стойке «смирно» и чувствую, что слёзы глаза застилают.
Почему, спрашивается? Силу в себе почувствовал! Кто мы были до тех пор, пока лейтенант не скомандовал? Так, людишки, которые прятались от фашистов. Кем стали после команды? Экипажем канонерской лодки «Верный». Маленьким, но экипажем, у