— Привезу.
— И не забудь, подгузники положить.
— Не забуду.
— И там ещё рядом пелёнки и чепчик.
— Хорошо.
— И Туман не выгулянный.
— Мань, уймись.
— А ещё я борщ оставила остывать на окне, Жень.
— Мань…
— Жень, мне страшно!
— Язвочка моя, любимая, крепись. Если бы я мог, я бы с тобой поменялся.
— Дурак, — смеюсь сквозь боль от умиления. — Приезжай скорее.
— Я уже лечу.
Но Женя не успевает.
Водитель подвозит меня как раз к приёмнику нашего роддома, благо все документы у меня с собой.
Пока он ругается с выскочившим охранником, я, согнувшись в три погибели, выбираюсь из машины и ковыляю внутрь.
Дежурной медсестре, хватает на меня одного взгляда, и она тут же вызывает бригаду медиков, и вот меня уже на каталке мчат по длинным коридорам, попутно задавая вопросы.
Всё как во сне, болючие частые схватки, собственный крик, уговоры санитарки, что помогает мне раздеться.
Строгие окрики медсестёр, когда я начинаю, непроизвольно тужиться, потому что тянет делать именно это.
Спокойная речь акушерки, объясняющей, что ставить эпидуральную анестезию поздно, родовая деятельность идёт полным ходом.
Белый кафель родильного зала, и слепящие глаза лампы.
Жёсткий и холодный матрас на родильном кресле, неудобные держатели для ног, и стремительно нагревающиеся ручки, в которые я вцепляюсь пальцами каждый раз, когда меня настигает схватка.
Время, то растягивается, перемежаясь со схватками, кажется, что эта вгрызающаяся в самую глубь боль не пройдёт никогда. Мне приказывают тужиться. И я из последних сил сквозь крик и слёзы выдавливаю из себя эту боль.
А потом время снова несётся стремительно, когда отпускает и накатывает усталость, и оно так быстро кончается, с каждым разом его всё меньше, а боли больше.
— Маша, слушай меня, — склоняется надо мной акушерка.
У неё красивые голубые глаза, добрые и голос спокойный и уверенный.
— Сейчас ты должна собраться с силами и за две потуги родить нам ребёночка.
— Я не могу, — шепчу сиплым голосом, потому что от крика сорвала голос.
— Надо, Машенька!
— Не могу, — плачу от бессилия, чувствуя, что боль снова возвращается.
— А ну-ка, соберись, — прикрикивает на меня. — Кто, если не ты!
И я вцепляюсь в ручки опостылевшего стола, давлю на них, кричу и тужусь из последних сил.
— Головка, — чеканить акушерка, — ещё!
Тужусь.
— Плечики! Молодец! Давай!
Я чувствую лишь одну сплошную боль, мне кажется, что меня разрывают наживую.
— Готово! Маша ты молодец! — кричит радостно акушерка, и почти сразу раздаётся детский плач, выдыхаю, практически отключаюсь от происходящего полностью, пока не слышу это.
— Здоровый какой мальчуган!
— Что? — сиплю сорванным голосом и даже пытаюсь приподняться. — Какой мальчуган? Дочь! У меня дочь!
— Маш, спокойно, — подходит акушерка, и показывает мне сморщенное красное личико моего ребёнка, а потом приподнимает пелёнку, и я отчётливо вижу маленький писун.
— Но, но… как?
— Бывает и такое, — жмёт плечами, — главное, что жив, здоров, вон как надрывается.
Сын и вправду орёт очень требовательно и громко, пока его моют и пеленают.
— Настей назвать хотели, — оторопело произношу, понимая, что у меня всё приданное розовое, вся комната детская розовая, коляска розовая, да что там с вещами. Я уже столько нафантазировала, как буду косички заплетать, куклы покупать… А тут же всё переосмыслить надо…
А медведь, как он ворковал над животом, всё «доней» ласково называл, и про меня всякие несерьёзные гадости, будто по секрету, шептал.
А теперь…
— Так, Мария, ничего не знаем, — посмеивается медсестра, — забирай мальчишку. За девочкой в следующий раз. Всё, Колька у тебя.
— Колька, — повторяю я и начинаю плакать. — Етижи-пассатижи!
— Ну, ты чего, — подходит акушерка и прикладывает к моей груди сына, — не рада?
— Я… Не знаю… — смотрю на то, как сын ловко присосался к груди, и сквозь всю эту маяту, боль, усталость, чувствую, как сильно забилось сердце, как от вида шлепающих губёшек, дыхание перехватило, и ком подкатил к горлу.
Сын заворочался, засопел, уткнулся маленькой пуговкой носа, затих.
— Колька, — погладила, еле коснувшись головки. — Николай Евгеньевич. Медвежонок, ты мой!
— Ну вот и умничка, — похвалила меня акушерка, аккуратно забирая недовольно заворчавшего сына. — А теперь отдыхай, чуть позже обрадуешь мужа.
Медведьевич, будет в шоке!
Эпилог
— Наська, а, ну ка отстаньте от Тумана! Коля, ты же старший, смотри за ней!
Выхожу на крыльцо и наблюдаю, как это варварица мелкая, навешивает на пса весь репей, который нашла за калиткой. А Колька, засранец, ей помогает. И бедный Туман, который смиренно ждёт, когда человеческие детёныши наиграются, походит на дикобраза.
— Мань, ну чего выскочила? — спускается с лестницы, стоящей у нового сарая, Женя, и скидывает с пояса ремень с инструментами, предусмотрительно убирает подальше от наших детей. Знает, чем может быть чревато забытые и вовремя не спрятанные «интересные штуковины». Ладно, если просто засунут куда-нибудь, так что фиг найдёшь, самое страшное будет, если найдут им применение.
За пять лет в роли родителей, мы с медведем чего только не натерпелись.
Сперва легче было, пока Колька один был, а потом Анастасия Евгеньевна подоспела, и до этого мы ещё на лайте были, самый сок начался, когда Наська пошла и творить с Колькой всякую хрень научилась.
Неспроста же Колька ещё в животе Наськой прикидывался все девять месяцев, вот теперь они друг друга и прикрывают.
Малолетняя мафия, которая вполне может потеснить существующую Гадюкинскую, хотя бы на лето, пока мы здесь всем семейством чилим на каникулах.
— Жень, ну ты посмотри, что они с Туманом сделали, — негодую я.
Мне пса очень жалко. Он уже старенький. Ему одиннадцатый год пошёл, а для сенбернаров это глубокая старость, а эти маленькие беспредельщики творят с ним что хотят. То подстригут, то из шланга окатят, благо жарко и пёс высыхает очень быстро, а вот сегодня превратили его в чучелко колючее.
— Коля! Настя! Етижи-пассатижи! — рычит на них медведь, и те сразу вжимают головы в плечи. — А, ну быстро сняли с Тумана всю хероман… колючки эти, и отстали от него!
Дети, недовольно засопев и ворча, что им, видите ли, не дали завершить начатое, стали обдирать с пса колючки. Наська ещё и хныкать начала, поглядывая обиженными глазёнками на отца, оттопырив губёшку.
Ей всего-то три года, а уже понимает, как на папку надавить можно. И если Колька весь в меня упрямый, я бы даже сказала упёртый. С намеченного не свернёт, не мытьём так катаньем возьмёт, то Настя это полностью. Женена порода.
«Папина доча».
Опять же, постоянно вспоминаю, свою первую беременность, когда нам неправильно насмотрели Колю, и Женька уже тогда весь проникся