— Глупо, — шепчу я себе. — Так глупо. Я почти все испортила. Я не позволю этому случиться снова.
Глава 14
Нико
Утренний воздух тяжело висит в исповедальне, застоявшийся и выжидающий. Я ерзаю на жестком деревянном сиденье, воротник внезапно становится слишком тесным для моего горла, когда я слышу, как открывается наружная дверь. Утренние исповеди, как правило, проходят тихо — пожилые прихожане с простительными грехами, матери, ищущие утешения после того, как бросили детей в школе. Но это... это другое.
Дверь со стороны кающегося закрывается с нарочитым щелчком, от которого у меня мурашки бегут по коже. Никакого «Благослови меня, отец». Ни шороха движения. Просто тишина, давящая на экран между нами, насыщенная намерениями.
— Забавная штука со священниками, Отец... — Голос проскальзывает сквозь решетку. — Некоторые из них забывают, в чем они клялись Богу.
У меня кровь стынет в жилах. Энтони Романо. Я сразу узнаю его голос — протяжный Стейтен-айлендский акцент, в нем скрытая угроза. Мои пальцы нащупывают четки, большой палец прижимается к гладкому дереву, пока не расцветает боль.
Он наклоняется ближе к экрану; я чувствую запах дорогого одеколона и сигарет, слабый металлический привкус чего-то, что я не хочу идентифицировать.
— Ты знаешь, почему я здесь, — продолжает он, понизив голос почти до шепота. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на Кэт? И как она на тебя смотрит?
Я храню молчание, мои челюсти сжаты так крепко, что я боюсь, как бы у меня не хрустнули зубы. Священное пространство исповедальни превратилось в ловушку, воздух становится разреженнее с каждой секундой.
— Катерина моя. Всегда была. — Собственническое рычание в его голосе заставляет мой желудок перевернуться. — И если я снова почувствую твой запах где-нибудь рядом с ней... — Он позволяет угрозе повиснуть между нами, незаконченной, но безошибочной.
Бусины глубже впиваются в мою ладонь. Я хочу зарычать на него в ответ, сказать ему, что она не собственность, что синяк, который я мельком заметил на ее запястье в прошлое воскресенье, говорит мне все, что мне нужно знать о его «любви». Гнев нарастает в моей груди, горячий и праведный.
Но под этим скрывается отвратительное осознание того, что он прав. Я переступил черту. То, как колотится мое сердце, когда она входит в церковь. Затяжное прикосновение, когда я кладу «хост» ей на язык. Частные консультации, которые выходят далеко за рамки духовного руководства.
— Нечего сказать, отец? — В голосе Энтони слышится притворное разочарование. — Все в порядке. Служители Бога должны больше слушать, чем говорить, верно?
Я заставляю себя дышать, чтобы вспомнить, где я нахожусь. — Мистер Романо, это место...
— Не смей. — Это слово режет, словно лезвие. — Не смей прятаться за своим воротничком. Мы оба понимаем, что здесь происходит.
Свободной рукой я прижимаюсь к деревянной перегородке, как будто могу оттолкнуть его, оттолкнуть правду о своих чувствах.
— У Бенетти и Романо есть взаимопонимание, — продолжает он. — Которое передается из поколения в поколение. Ты думаешь, что можешь просто прийти и нарушить этот баланс, потому что ты влюбился как школьник? Ты понятия не имеешь, в какой мир вступаешь.
Я должен сказать что-нибудь благочестивое. Я должен напомнить Энтони о святости этого места. Я должен попросить его признаться в своих грехах или уйти.
Вместо этого я думаю о глазах Катерины, когда она говорит о своей помолвке с ним — какие они тусклые, как они смотрят куда угодно, только не на меня. Я думаю о ее дрожащих руках, о ее страхах, которые она шептала.
— Она заслуживает лучшего, — говорю я, слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.
Смех, доносящийся с экрана, тихий и ужасный. — Лучшего? Тебя, что ли? Мужчину, который не может даже сдержать свои обеты перед Богом? Что ты вообще можешь ей предложить?
Свободу. Безопасность. Любовь без обладания.
— Это не предупреждение, отец. — Голос Энтони стал устрашающе спокойным. — Это обещание. Держись подальше от того, что принадлежит мне, или я позабочусь о том, чтобы твоя община нашла нового пастыря. Так или иначе.
Он встает, кабинка скрипит от его движения. — Приятных вам молитв, Отец Моретти. Они вам понадобятся.
Дверь открывается и закрывается. Энтони ушел, но угроза осталась, повиснув в воздухе, как благовония.
Я разжимаю пальцы, видя отпечаток четок на своей ладони, крошечные крестики, врезавшиеся в мою плоть. Мои клятвы Богу теперь похожи на цепи, приковывающие меня к бездействию, в то время как Катерина остается в ловушке.
Звук шагов Энтони затихает, но что-то еще встает на место — не дверь, а решение внутри меня, окончательное и бесповоротное. Я закрываю глаза, и прошлая ночь возвращается с такой яркой ясностью ощущений, что у меня перехватывает дыхание.
Кожа Катерины светилась, как янтарь, в свете лампы в моей маленькой спальне. Аромат ее жасминовых духов, смешивающийся с чистым хлопком простыней, на которых я спал только один. Ее темные волосы рассыпались по моей подушке, как чернила, она что-то шептала мне в шею, когда мы двигались вместе в темноте.
— Я никогда не чувствовала себя в такой безопасности, — пробормотала она, прижимаясь ко мне всем телом, словно наконец-то получила ответ на свой вопрос. — Как будто я наконец дома.
Я никогда не знал, что такое счастье может существовать, никогда не представлял, что нарушение моих клятв будет ощущаться не как падение, а как полет. Как восхождение к чему-то более истинному, чем то, чему я посвятил свою жизнь.
Сейчас, в душной исповедальне, я прижимаю ладони к глазам, пока звезды не вспыхивают за моими веками. Выбор, стоящий передо мной, ясен и ужасен. Любить Катерину — значит пригласить насилие в нашу жизнь. Романо, Бенетти — не те семьи, которые прощают предательство. Это люди, которые говорят кровью и сломанными костями, которые хоронят свои секреты в неглубоких могилах.
У меня начинают дрожать руки. Какое я имею право втягивать Кэт в еще большую опасность? Угроза Энтони все еще висит в воздухе— Я позабочусь о том, чтобы ваша община нашла нового пастыря. Так или иначе. — Я знаю достаточно о его мире, чтобы понять, что обещают эти слова.
Однако альтернатива немыслима. Я отказываюсь отсылать любимую женщину обратно к нему, к его собственнической жестокости, его насилию. Отрицать то, что выросло между нами, что-то настолько редкое и драгоценное, что отвергать это кажется кощунственным.
Возможно, это истинное Божье испытание. Не безбрачие, не послушание, а мужество. Мужество распознать божественную любовь, когда она проявляется в