— Пойдем сразу в комнату, — предлагает Настя. — Потом чаю попьем, ага?
Даня кивает, хотя странно это, оба замерзли, чаю бы идеально, но Настя настойчиво ведет к себе. Проходят по узкой прихожей мимо кухни — на стекле еще держатся после Нового года серебристые снежинки, холодильник облеплен магнитами, которые прижиают листки с Настиными рисунками и фото семьи: вот зеленоглазый усатый мужчина положил дочке на плечи руки и улыбается, вот эта же девочка с зелеными глазами сжимает розовые гладиолусы — это ее первый День знаний.
В комнате Насти Даня уже был и не раз, и здесь все такое девчачье: плюшевые медведи в бантах на подоконнике, к белому пластику новенького совсем евроокна на скотч приляпаны черно-белые, распечатанные на принтере, фотографии с подружками, кровать заправлена неровно, и под пледом виднеется розовый пододеяльник с красными сердечками; на столе лежат учебники, блеск для губ, стопка общих тетрадей — учится Настя хорошо, Даня знает это. Она умная, достаточно умная, чтобы выбирать перекуры на переменах вместо зубрежки и не прослыть ботаничкой и при этом получать пятерки за контрольные, написанные на листочке, вырванном из тощей единственной тетрадки в клетку. Настя ставит тонюсенькую раскладушку с логотипом М на зарядку, пододвигает второй стул к рабочему столу, достает рабочую тетрадь с билетами, больше похожую на журнал, в цвет российского триколора, с красными буквами на белом: «Самое полное издание типовых вариантов реальных заданий ЕГЭ». Раскрывает, придвигается ближе, так, что соприкасаются колени.
— Вот тут… — ведет пальцем по строчкам, склоняется близко, и уже не пахнет сигаретами, запах другой, домашний, искренний, и голос вдруг другой, тихий, заискивающий. — Я не поняла. Какой ответ?
Даня достает карандаш из стакана, крутит в пальцах.
— Согласование, — говорит спокойно, монотонно. — Главное слово задает форму зависимому. «Несколько немецких домов», главное какое — «несколько»? — Настя молча смотрит в глаза, раскрыв губки, и Даня сомневается, что она вообще слышала вопрос. — Главное — «домов». Домов каких? Немецких. Вот это и есть согласование: оба слова меняются вместе, они согласуются в числе, падеже и роде.
Черный грифель оставляет на бумаге крошки, и Настя склоняет голову к его плечу, взгляд жжет пальцы.
— А вот это… — ноготок с белым френчем встает на другую фразу. — Это управление, да?
— Да, — Даня отмечает карандашом ответ. — Управление — это когда главное слово требует, и зависимое подстраивается.
Пишет рядом: «читать книгу», «ждать друга», «вернуться в школу».
— Сюда ты ничего другого не подставишь, глагол всегда главный. Плюс смотри — падеж любой, кроме именительного.
— Всегда главный… — эхом повторяет, глядя на его губы. — Понятно.
Непонятно. Смотрит не туда, прикидывается дурочкой. Даня слегка отодвигается, чтобы писать удобнее или подальше держаться от этой зеленоглазой змеи.
— Третий тип связи — примыкание. Это когда зависимое слово неизменяемое. Наречие, например.
Пишет снова: «ударить сильно», «сжать сильно»… Карандаш останавливается, Даня задумывается…
— Любить… — подсказывает Настя тихонечко, — любить тоже можно сильно.
Даня не поднимает глаз, Настя и так слишком близко: коленкой, плечиком, бедром, тянется, как к теплу, накрашенные ресницы дрожат, губы приоткрыты. Настя сглатывает, и Даня замечает, как движется девичье горлышко. Воздух вдруг становится жарким, вязким, как кипящий деготь.
— Ты можешь… ну… — она облизывает губы, — показать еще примеры?
Говорит, лишь бы не ушел, спрашивает, чтобы слышать голос, пододвигает рабочую тетрадь, чтобы коснуться пальцев.
— Настя… — Даня протестует шепотом, убирает руку, встает, проводит ладонью по лицу. — Я пойду.
— Нет, — соскакивает следом, голос дрожит, срывается в хрип, слезы блестят в глазах, — Даня, мне же почти восемнадцать, — трясущиеся пальчики торопливо расстегивают школьную блузку, — это мой подарок тебе, Дань, слышишь? Пожалуйста, Даня, родители только к трем придут…
Лифчик у нее кружевной, видимо, выбирала долго, тайком от мамы купила, нежная паутинка ни крупный сосок, ни темную ареолу не прячет, живот впалый, ребра легко взглядом пересчитать. Слезы катятся по щекам, оставляя дорожки на тональном креме, девочка шмыгает носом, блузка сползает с плеч — отчаянный, дикий жест. Даня стоит, одной рукой уперевшись в бедро, второй зажимая раскрытый из-за шока рот, — блять, ну все к этому шло, но одну Дану видел, а змею на груди не успел заметить.
— Насть, мы не будем… Понимаешь?
— Будем, — она замирает вдруг, опустив руки вдоль тела, губы дрожат, зеленые глаза застекленели, — будешь. Иначе я расскажу… В милиции расскажу, как в тот день Костя на заброшке оказался, — это ведь ты его туда проводил. Ты. Я видела. Все видела. Я ваще многое знаю.
Вот оно что. Умная, достаточно умная, чтобы молчать, достаточно умная, чтобы говорить, когда настанет момент. Даня ухмыляется одним уголком губ, отнимает руку от рта, подходит к стулу, сжимает спинку так, что пальцам больно. Что с того, что вместе лазили на заброшке? Дети ведь, друзья, все вместе делали, но менты по допросам затаскают.
— Мне на работу надо, — Даня соображает быстро, ищет, как выкрутиться или хотя бы отложить. До Даны были другие девочки, но Дана теперь не «до», она теперь здесь, она сейчас, и Дану хочется, а не других. — Ты несовершеннолетняя к тому же — а мне восемнадцать сегодня, я за совращение сидеть не хочу.
— Вот значит как, — шмыгает носом, стыдливо поправляет блузу, закрывая грудь, кутается как в броню, и голос набирает яда. — Приходи тогда на день рождения в эту субботу. Это не вопрос, кстати.
Ухмылка у Дани выходит горькая, смешок царапает горло. Надо же. Нет, знал — не лань, не глупое травоядное, но чтобы так, чтобы метить в горло клыками молочными и ядом травить, — нет, все-таки дура, недостаточно умная,
просто
наглая
тупая
сука.
Знать зверя, на клыки глядеть — и вдруг самой в пасть лезть, дразнить мясом. Даня загоняет вспенившуюся ярость подальше в грудь, под самые ребра. Молодец, Настя. Ай, умница! Даня чуть поворачивает голову, глядит на размазанную тушь, пятна румянца на шее, и не чувствует ни страха, ни уважения — только брезгливое удивление. Думаешь, поймала зверя? Только руку убрать забыла — этот капкан нам обоим сломает кости.
Дерево спинки трещит под пальцами, зубы сжал до боли.
Прощаясь, Настя встает на цыпочки, закрывая глаза, подставляет мокрые от слез, припухшие губы, тянется к нему, ищет ласки, и Даня морщится едва заметно, отворачивается так, что горячий и влажный рот мажет по скуле, поцелуй — как грязь. Настя замирает, разочарованно выдыхает в шею, но Даня уже открывает дверь, вырываясь на лестничную площадку.
На остановке людно — уже обед, людям куда-то надо. Куда вам, блять, надо всем? Злость черная, как ночь, глубокая, как