Даня косит глаза к коридору, когда слышит, как открывается входная дверь. Встает, уперевшись поясницей в столешницу, ленивым движением пальца чертит полосы на обложке учебника, похожей на клеенку. Пытается привести дыхание в норму, делает вдох — замирает — короткий выдох. Андрей принес мороза, он потирает покрасневшие руки, как муха над вареньем.
— Че, дай тридцатчик? — опускается на табурет, где сидел Даня, смахивает снег с жидких и грязных волос. Так и ходил — в куртке на голый торс.
Интересно, думает Даня, в ее городе сейчас такой же холод? Он молчит, скрещивает руки на груди, поворачивается к окну. Греет ли ее муж? Надеюсь, нет, надеюсь, он не касается плеч, ключиц, надеюсь, они спят порознь, надеюсь, холод в городе и в постели. Он резко выпрямляется, подходит к плите. Вспыхивает голубой обруч, огонек за огоньком, вода из крана пузырится, наполняя железный чайник с облупленной краской и неработающим свистком. Слышно, как за спиной ерзает Андрей, дует в ладони, сложив замерзшие руки ковшиком.
— Это ты хорошо с чаем придумал. На улице дубак страшенный, — он вдруг замирает, вжимает голову в плечи. — Слышишь? Диван затаскивают.
Грузчики задевают железную дверь, и из коридора слышен шум. Не закрыл внутреннюю? Ясно. Торопится получить тридцать рублей и сбегать за спиртным. Даня берет со стола железную банку кофе, насыпает в кружку, заливает кипятком, помешивает. Андрей поднимает глаза, взгляд обиженный.
— А мне?
А тебе можно случайно опрокинуть чайник на ноги или просто полить сверху, в самое темечко, откуда растут редеющие волоски, чтобы посмотреть, как будет сворачиваться лепестками кожа. Даня берет со стола вторую кружку, смотрит вопросительно, Андрей качает башкой.
— Не, ты мне на шкалик дай, в воде нет градуса. Сначала деньги — потом стулья.
— Могу выйти и спросить у дяди Игоря сам.
Андрей недовольно щурится. Даня понимает — был бы сейчас помладше, поменьше, давно бы уже ревел в углу с красным от оплеухи лицом. Ну же. Говори скорее!
— Ну че тебе рассказать? — помогает себе закинуть ногу на ногу, сидит, сгорбившись так, что можно рассмотреть позвонки на загривке. — Вернулась дочка их, развелась…
Воздух резко кончается в груди, трахее, горле; комната кружится, качается колыбелью, глаза закатываются — Даня твердо ставит чайник на стол и падает замертво, завалившись набок.
— Елки зеленые, плохо тебе, что ли? Елки… — Андрей вскакивает, растерянно хлопает руками, — Данька, в обморок упал, что ли?
Припадает на колени перед ним, тощие пальцы с крупными фалангами тянутся к заднему карману джинсов пасынка — Даня туда, кажется, убирал деньги, и точно: две десятки, три синие пятидесятирублевки. К водке можно взять крепкой «Охоты» и, наверное, сухарей со вкусом холодца и хрена. Андрей переворачивает Даню — тяжелый, сукин сын, — даже не смотрит на бледное лицо, шарит по карманам. Пока в отключке — сгонять бы до комнаты, перетрясти учебники, найти накопленное. Парень подрабатывает, газетки разносит после школы, деньги водятся. Так ведь потом хоть домой не являйся, еще зыркнет, блин, зенками своими ледяными и до кости заморозит, ублюдок. Вот тут, в маленьком отделе под зажигалку, вроде лежит пятак, а больше и нет ничего…
Хлопнет железная дверь; где-то на первом этаже, у окна, заставленного зелеными стеклянными «чебурашками», ругается тетя Нина. Газелист несколько раз поворачивает ключ в замке зажигания, поджимает с натугой губы, морщится, будто это поможет машине завестись; мотор кашляет, чертыхается, с громким пыхом начинает рычать. Дядя Игорь машет рукой появившемуся на крыльце Андрею — бывай! Тот кивает, на ходу бросает окурок в снег и, вжимая голову в плечи, пряча в вороте мочки ушей, мелкими шажками бежит в КБ — Нина ближе, но спиртное бадяжит, в КБ подешевле, больше взять можно. Еще на крыльце всегда трутся мужики, всегда готовые скинуться на пирушку. От добрых мыслей улыбка сама на рот залезла, и Андрей выдохнул с паром: «Да-а-а! Житуха!»
Вернется он уже в сумерках, откроется железная дверь; Андрей упрется лбом в косяк, стянет куртку. Обернется — и крупно вздрогнет, когда в квадрате света увидит Даню, сидящего на табурете посреди коридора. Только одна сторона освещена светом, вторая — в тени. Парень медленно поднимается, берет табурет за ножку — и Андрей мгновенно трезвеет, отступает.
— Данька… Я не брал…
Деньги? Даня не думает о бумажках, не думает об Андрее. Даня думает о Дане — развелась, вернулась, привезли диван, значит, сегодня-завтра приедет, ступит красивой ножкой в сапожке на лестничную площадку, и он сегодня-завтра будет ее ждать, будет толкаться у щитка, смотреть в темный пролет и плакать от счастья, что она, наконец, здесь и он, наконец, дождался. Теперь он вырос, не даст уйти, сцапает, вцепится зубами в самое горло и утащит в логово, где залижет раны, свернется клубком вокруг и умрет в обнимку.
— Вмажь мне, — он протягивает табурет Андрею, и тот закрывается руками, зажмурив глаза, но тут же выпрямляется, пьяно и испуганно икает.
— Че? Башкой ударился?
— Ну да, — Даня улыбается очаровательно, и в сумраке мерцают льдом голубые глаза. — Давай, Андрей. Въеби мне хорошенечко, ты же хочешь этого? Я знаю, ты ненавидишь меня. Ты злой на Аню, на меня, на жизнь — на жизнь больше всего, правда? Ты же обычный шнырь — ты бы в тюрьме говно дырявой ложкой жрал…
— А ну! — Андрей замахивается, хватает табурет из рук, — заткнись, сука! — замахивается снова, но ударить не выходит, взгляд у Дани такой, что мурашки бегут с затылка к лопаткам и хочется спрятаться: — И шары свои спрячь, мразота!
Парень смежает веки, и удар прилетает крепкий, его отбрасывает к стене, болит и плечо, и висок,