— А причина продажи?
— Переезжаем, — отвечает Даня и загораживает собой комнату, где спит Дана, — вы простите, там…
— Ну? Что там? — Лариса Николаевна делает жест ладошкой: «отойди». — Труп, что ли, прячешь?
— Да нет, — Даня мешкает. — Девушка моя… С ночи спит. В ларьке вот тут… Перед домом, видели? Там еще обувь и часы ремонтируют. Она в ночную там, пивом торгует. А труп вчера еще вынесли.
— Ха-ха, Петросян, — но в голосе вообще нет веселья, только раздражение. — Подготовиться надо к приходу-то. В «Одноклассниках» мне можешь потом выслать?
— Не, — Даня улыбается виновато, но с места не двигается, стоит скалой. Он чувствует себя драконом, охраняющим золото, и огонь жжет легкие. — Нету фотика у меня. Но там нормально все, честно.
Щелчок, вспышка, и Даня жмурится.
— Смотри мне. Когда с покупателями приду, показать сможешь? Чтобы не краснела я?
— Да правда девушка спит, — Даня даже обиделся.
— Ладно… — Лариса Николаевна убирает фотоаппарат в сумку, — пошли, проводишь меня. Заблужусь в твоих хоромах. Мебель в бабкиной комнате оставляете? Не поедешь же с ней поступать. Куда переезжаете-то, в другой город?
— Не. В другую страну, — Даня опускает глаза, и во взгляде нельзя прочесть, что эта страна называется «Мы». — Поэтому продажа срочная. Я, если что, и на скидку готов, вдруг получится на неделе на сделку выйти?
— Я тогда плюсом три процента возьму, — заключает женщина уже у порога, руки снова дергают замочек пуховика, она морщится, принюхиваясь. — Ты только проветри тут, ясно? Скидку сделаем, но не сильно большую, а то сама с голой жопой останусь, куда мне твои копейки?
— Не знаю, — равнодушно жмет плечом Даня, — пуховик себе возьмете новый.
Лариса Николаевна что-то фыркает про юмориста и выступления у Регины Дубовицкой, и дверь, наконец, закрывается, Даня выдыхает, ноги сами движутся в комнату, там спит она, там волнуется она, там она ищет опору, ищет фундамент, чтобы опереться, и Даня подставит плечи, спину, грудь, голову под ступню. Дверь скрипит, нужно смазать петли и переехать; Дана лежит на матрасе, который Даня кромсал ножами. Волосы на подушке — темный нимб; плечо молочное — синь мертвеца, и Даня вздрагивает и тут же входит, садится на корточки перед кроватью, в лицо заглядывает, костяшками пальцев синяк гладит. Хочет спросить — больно? да только, конечно, больно; конечно, страшно; это, конечно, ад. Может быть, и сама мечтала, только одно дело — представлять перед сном реванш, и совсем другое — ранить или убить. Но я исполню мечты, Дана, все смогу, ведь я обещал, Дана, что сделаю тебя зависимой, обещал, что подсажу, и приход не всегда бывает сладкий,
но ты полюбишь меня.
Других вариантов у нас нет.
Сквозняк по полу холодит пятки, гонит снежную пыль, Леве с плаката «Би-2» хочется отвернуться, не видеть, как Даня смотрит: голодно, по-звериному, с обожанием. Дана переводит взгляд со стены на парня, шмыгает носом, на наволочке — темное влажное пятно. Плачешь, заинька? Конечно, поплакать надо, улыбается мягко Даня. Мир, должно быть, перевернулся, и озера упали в небо. Невинный соседский мальчишка, которого поишь чаем и учишь правилам русского языка, вдруг показал клыки — и о боже, они в крови, о боже, челюсти клацают у лица, пасть вязнет в горле у подлеца; о боже, Дана, ты страшилась взглянуть в глаза, а в них гром и сверкает огнем гроза. Это, наверное, просто жуть: ты не заметила, что варишься в кипятке, ведь я добавлял градусов по чуть-чуть.
Даня выпрямляется, и тень накрывает Дану. Видишь, милая, я не просто взрослый, я рослый, все говорят: я пошел в отца, но после работы вместо уроков я пропадаю в зале, иначе как бы мышцы такими стали? Стягивает футболку, и Дана жмурится, лепечет: «Не надо», и он замирает тут же, возвышается каменным изваянием.
— Дана… — голос молящий, тихий, испуганный чуть, — неужели меня боишься? Не надо… — повторяет он, пальцы дрожат, касаясь ворота. — Ты боишься, что я риелтора позвал, квартиру продаю? Я тебя не брошу, ты как такое… Как в голову пришло…
Задохнувшись возмущением, резко стаскивает футболку, комкает и бросает в ноги. Правое веко опять залипло, Даня жмурится, моргает, пока забирается на кровать, ложится сзади, холодной ладонью скользит от плеча к локтю, и за ней успевает волна мурашек, он зарывается носом в волосы, шепчет в шею. Ты ведь здесь, ты моя, ты наконец-то в моих руках, как я могу с тобой расстаться? Даня сгребает Дану в охапку и жмет к себе.
— Я не могу тебя не касаться, — сглатывает, облизывает пересохшие губы, льнет жарким ртом к лопатке, и слезы счастья слова глушат. — Я люблю к тебе прикасаться, не могу остановиться.
Она кладет руку поверх его, переплетает пальцы, сжимает крепко, и он выдыхает шумно. Господи, сколько счастья, как унести в ладонях?
— Я не тебя боюсь, — всхлипывает Дана, вытирает мокрый нос о подушку. — Я боюсь того, что ты сделал.
— А что я сделал? — удивляется Даня, и получается даже искренне.
— Человека…
— Расчленил? Дана, ему не было больно, он ведь уже умер. Я ведь не зверь, я бы не стал его мучить, — врет он, и жмется улыбкой к шее, — все еще боишься?
Даня чувствует, как сердце стучит под пальцами, как под губами бешено шкалит пульс.
— Себя боюсь. Я бы еще раз в него нож воткнула.
Даня едва не спускает в штаны, спазм поднимается с паха, желудок крутит, он жадно кусает шею, слизывает укус, вжимается телом и замирает, стараясь держать дистанцию в миллиметр, скрежещет челюстями так сильно, что громко стреляет в мозг. Под лобком болит, тянет, головка прижимается к животу, упирается в ремень брюк — вынуть из шлевок, потянуть собачку молнии вниз, спустить под яйца, снова в тебя войти, в тело вжаться и в тебе остаться.
Я люблю тебя, Дана. Так люблю…
Выдох бежит