Видела и молчала, потому что ей, кроме Дани, ничего не интересно. Она валится на постель лицом и громко, с надрывом, вопит в подушку.
Ни шантаж, ни угрозы — ничто не может привязать этого мальчишку к ней так же крепко, как она привязана к нему, и больше всего больно от равнодушия, ведь
Даня не перезвонил.
Вчера, как назло, отменили занятия по одиннадцатый класс, и тоненькая «Моторолка» молчала весь день. Настя накрыла раскладушку скомканным пледом и принялась душить; она ненавидела эту тишину, и все нутро требовало телефон разбить. Вечером кирпич ожил, заиграл трелью, но на экране высветилось «Дафка»: так Дарья значилась еще со времен «аськи». Девочки позвали пить «Ягуар» на трубы, и Настя, вытянув у отца две сигаретки «Петра», убежала.
Курить хотелось так, что уши сворачивались в трубочку, поэтому Настя сдымила «Петра» еще на подходе к девкам, мороз вместе с дымом жег легкие и влажные от слез глаза. Юля у матери стащила полпачки «Вог», они посидели немного, прижав ладони задницей к стекловате, пока пальцы не покраснели от мороза. Дашка много спрашивала про Даню — звонил или нет? Юля подкинула идею: может, во «Вконтакте» статус какой ванильный поставить, чтобы он сам написал? Настя огрызнулась только: «Нету его во «Вконтакте», отстань». Рассказывать что-то вообще не было желания. Это не так, как у подружек, у Насти с Даней по-настоящему все, по-взрослому, они переспали даже — и потом лежали, обнимаясь, и из-за двери доносилась приглушенная песня «Нарисуй любовь», и Настя уснула. И после этого
Даня не перезвонил.
Игнорировал входящие и СМС, словно и не случилось между ними ничего тогда. Страшнее всего мог стать стыд — как предлагала себя ему, как умоляла дать отсосать, как стояла раком и скулила: «Я тебя люблю». Только если бы Даня ответил, поманил, она бы примчалась тут же и в ногах ползала, она бы разрешила в себя плевать, по щекам бить, легла бы на пол — тебе, Данечка, позволено ноги о меня вытирать, только, пожалуйста, смотри своими синими брызгами: холодно, с брезгливостью — плевать, прошу, смотри и трогай. Только вот
Даня не перезвонил.
Спалось плохо. Где-то в десять Настя слушала на повторе строчки «Эта слабость лишь для нас двоих», убавив громкость до двух делений и прижав телефон к уху. На простыни собралось темное влажное пятно, ноздри забились соплями от слез, и дышалось с трудом. В двенадцать Настя уже висела на трубке и как в лихорадке шептала Антону, что все видела, как на заброшку отправились двое, но вернулся только один — второй, может, другими путями ушел в тот день, кто знает, но ведь, дядь, ты и сам понимаешь, Костя остался там, точнее, кости остались там. Антон посоветовал лечь спать и херню не городить, если мальчишка понравился и внимания не обращает, не хватало еще с малолетства приучаться пацанам жизнь портить.
— Ты у Елены Евгеньевны спроси, Костя ей что-то рассказать хотел… Я ви-и-и-дела, — завыла Настя, — Даня туда Костю увел.
Тишина обдала холодом, словно ушат льда опрокинули на макушку.
— Даня… — Настя слышала, как Антон сделал паузу, представила, как смачивает пересохшие из-за нервов губы, — это который на дне рождения у тебя был?
Настя закивала, захлебываясь слезами, не осознавая даже, что дядя не видит, как она башкой мотает, пробормотала что-то вроде «Мгм», и, даже не нажав «Отбой», помчалась до туалета, склонилась над унитазом, выворачиваясь наизнанку от подлости собственного поступка. Ну, сдала, и что? Она слово держит, не то что Даня! Целоваться потом будем — он обещал ласку, что встречаться будут, и предал, сука! Ну, не упрячет же Антон в тюряжку за слова? Может, все обойдется, если что, Настя скажет, что соврала. Всерьез она Даню отдавать не собирается. По плану Антон мальчика припугнет, Даня поймет, что она не шутит, что она прижучит, найдет способ; и, конечно, он бросит свою корову.
Сейчас нос, конечно, красный, красные и белки, и пелена перед глазами, и сердечки на простыни: все болезненно красное, воспаленное, больное. «Наська», — зовет мама, и в голосе слышна тревога, наверное, папа все рассказал, у этого за усами секреты не держатся вовсе; она плетется в ванную умываться, полощет лицо ледяной водой. «Завтракать не буду», — буркает, возвращаясь в комнату, отец снова тут как тут: усищи опущены, глядит виновато, будто это он всю ночь над кроватью стоял и в кастрюлю брякал, не давая спать.
— Настенька, выпей чаю хоть.
Настенька — поздний ребенок, балованный, у нее у первой в школе появилась модная супертонкая «Моторола», которую в рекламе девушка прятала в карман скинни-джинсов, у нее мишки плюшевые «Тедди», таких вообще ни у кого нет почти, у нее своя комната, ботильоны она покупает не в «ЦентрОбуви», а у «Карло Пазолини», пуховики — не на рынке, а в «Заре». Сейчас экзамены сдаст, и ей вообще «Айфон» подарят! Да разве есть толк, какую тушь под веками размазывать — «Макс Фактор» или «Эвелин»? Конечно, родители видят заплаканные глаза, слышат раздражение в голосе: не то что-то с дочкой, тем более возраст такой — пора влюбляться, разочаровываться. Тут еще и ЕГЭ скоро, может, из-за экзаменов переживает?
— Не хочу чай, пап, — Настя поднимается, трет лицо, подходит к столу, роется в сумке, хотя там всегда лежит одно и то же: тюбик блеска для губ, мятный «Стиморол», карандаш для глаз, тетрадка в клетку на все предметы. — Нормально все, правда. По русскому к пробнику готовилась полночи, не выспалась.
На прощание целует маму в щеку, и та смотрит с каким-то намеком, как будто что-то понимает, да что бы вы понимали вообще! Я молодая и красивая, умная, в конце концов, я Даню с первого класса люблю, я ради него… Это вообще-то соучастие в преступлении, это вообще-то несообщение, статья… какая-то там статья! Я для него язык прикусила, я у ног ползала, понимаете! Я за касания цеплялась, за взгляды, я десять лет на него смотрела, чтобы какая-то старуха постель ему грела? Тварь! Настя громко хлопает дверью,