— Нахуя ты стучишь, — цедит Антон возмущенно, задыхаясь от рези в ребрах. — Там нету никого. Скажи парням, пускай болгаркой срежут.
Дверь распахивается, и Антон удивленно делает шаг назад. В нос ударяет запах чего-то жареного, лука, томатов, наверное, макарон по-флотски, и в животе в этот же момент урчит, напоминая, что в его организме ничего извне, кроме ножа и обезбола, не бывало со вчерашнего дня. В проеме стоит молоденькая совсем девочка, может, лет двадцать пять от силы, на руках в шерстяной кофточке копошится плотненький карапуз с пухлыми щеками и слюнявым ртом. Он тянет мамочку за локон, и она, склонив голову, ойкает.
— Вам кого?
Удивительно, сколько доверия вызывает форма — даже не спросила кто, видимо, и так понятно, когда в глазок глянула. Саня ловким движением раскрывает корочки.
— Убойный отдел. Квартирку разрешите осмотреть?
Антон закатывает глаза. Осмотреть. Беспредельщик ебаный, полноценный обыск сейчас начнется, к чему эти заигрывания? Теперь-то, конечно, к черту постановление о производстве, тут покушение на убийство и угроза уничтожения улик; это уже обыск в целях обнаружения разыскиваемых лиц; тут ситуация не требует отлагательств, сейчас квартиру шиворот-навыворот переворачивать можно без предварительной санкции. Очень, конечно, интересно, какого, мать его, хуя, случилось в квартире номер девять, кто эта девочка и почему, мать его, она здесь живет?! Он поднимает взгляд, глядя на перекрытие сверху. Может, уже и у Даны дома другие квартиранты? Неприятное чувство выпадает в осадок. Уже аукнулось?
— А что случилось? — девочка жмет ребенка к себе, чмокает в щеку, затем высовывается за порог и с прищуром осматривает ребят из СОГ.
— Да вы не волнуйтесь, — Саня превращается в очаровашку-Сашеньку, хлопает ресницами, только красное, обветренное лицо театр портит. — Прошлый владелец квартиры свидетелем по делу проходит. Ничего такого, проверка просто.
— А, — подозрительность сменяется равнодушием, девушка с трудом приподнимает дите, устраивая пухляка на груди, — он, кстати, оставил кое-что, проходите.
Антон замирает в проеме, увидев газеты вместо обоев. Это что такое? Ремонт? Приходится потесниться: прямо на входе стоит коляска, на вешалке висят детские курточки, криминалист с чемоданчиком сразу проходит вперед, осматривается тоже, оборачивается, стенает в пустоту, скорчив лицо: «Не топчите мне тут, ну ебтвою!»
— Вы извините, переезд, — говорит девчонка. — Утром только риелтор ключи передала, не прибирались толком еще. Плюс куртки не снимайте — проветриваем. Бывший хозяин хлоркой все залил, у детей аж глаза слезятся. Вы смотрите что надо, я приду сейчас.
— А, девушка… Можно на пару слов…
За ней увязывается младший дознаватель, оба скрываются в проеме кухни, и Антон отупело глядит на Саню, даже не моргая. Точно чуть больше суток прошло? Не год?
— Это что?..
— Да там… Вчера не до взлома было, тебя, как нашли, сразу в хирургию. Ты же на моих руках чуть богу душу не отдал! — Саня смахивает притворную влагу с век, хотя Антон знает: плакал. Скупо, по-мужски, но все же пустил слезу. — Парням звякнул — приехали, а тут и вскрывать не надо, квартира открытая. Опечатывать не стали — в засаду сели, вдруг вернется, кто ж, блять, знал, что хату продал. Видимо, давно готовился, покупателей нашел… Риелтор шустрый, Карпенко, может, знаешь ее… — он наступает на пятки, стискивая берцы, — ты бы разулся тоже, не на вызов же приехали, — он кивает на ботинки Антона и продолжает жаловаться: — Ну вот сели подъезд пасти — а раз парня высматривали, то на коляску и не дернулись. Я к обеду приехал, ля — тут уже жильцы. Представь, как я ахуел. Погнал к риелтору…
У Людмилы Николаевны ни стыда ни совести, тараторит Сашенька, передразнивая Карпенко, говорит, парень в другой город собрался поступать, вот она ему и помогла по-быстрому провернуть. Складно все получилось, один к одному, не придумаешь лучше: за наличку толкнули, скидон дикий был, все срочняком; тот деньги забрал, эта ключи передала — даже Росреестр документы не переоформил еще. Давно, видимо, на продажу-то выставил… Антон сжимает челюсти так, что больно. Даже если с деньгами — не мог же уйти далеко? Куда денется вчерашний школьник без тачки, на своих двоих? Ну, такси — это один запрос в головную контору, и те быстро адреса распишут и посодействуют. На попутках добирается? Парень видный, ориентировку отправь — мигом вспомнят.
Такого забудешь.
В ментовке он, как пить дать.
В ментовке же? Сто процентов же?
Антон не разувается, группой проходят вглубь. Щелчки камер звучат без конца, Саня трещит без умолку, и следователь мрачнеет с каждым словом, лицо сереет, становится землистого оттенка. Номер, который в «Одноклассниках» засветился, на паспорт Дани оформлен; он же, значит, Диму к себе и звал. На живца ловил. Холод тянется со спины, обнимает ледяными руками легкие, сжимает сердце. Не случайный удар в испуге — он заманивал, зазывал, манил Даной… А где, кстати, в этот момент находилась Дана? Вот она бросается наперекор Антону, закрывает Даню грудью, хмурит темные брови, как орлица — только тронь! Глаза выклюет! Не потому ли защищают друг друга, что смерть врага на двоих поделили? Сладкая парочка, мать их. Антон давит желание сплюнуть горечь в ноги, но приходится глотать.
Схавать приходится все это, короче.
Саня подхватывает начавшего валиться Антона под локоть. Андрей, кстати… Чистенькая, короче, веревка. Протер кто-то. Не сам же висельник? Антон поднимает тяжелый взгляд на Саню, скидывает руку. Проебали. Забили хер — алкоголик, что взять? Эти если не вены режут, то в петлю лезут или замерзают, заснув в снегу, кому охота возиться? А повозиться нужно было. Тогда бы столько смертей удалось избежать. Что-то тяжелое, виноватое поднимает уродливую голову и принюхивается. А не ткнули ли нас мордой в свою же слепоту? Бросили нож с пальчиками на грудь: на, смотри, это все я сделал! Столько лет пацан чужими жизнями крутил, пока милиция болт клала на маргиналов, и он этим бельмом в глазу пользовался. Не убить хотел — нет, показать, что пора бы шары разуть. Хороший урок, жестокий.
— Анна Васильевна, похоже, тоже не без помощи к Богу отошла, — заключает Антон, когда оба встают на пороге ванной, наблюдая, как Володя наносит люминол на потрескавшийся акрил.
— Кто?
— Мать гимназиста