С тех пор и повелось, что к Урману с пустыми руками приходить нельзя. Иначе заморочит лесной дух, заведет в чащу, и косточек твоих уже никто никогда не отыщет.
Идешь в лес – оставь подарок. И не абы какой. Лучше всего – еду. Но просто выдернуть морковку из грядки или нарвать ягод нельзя. Еда должна быть домашняя, «деланная». Хлеб, пироги и каши – лучше всего. Пиво можно, медовуху. Табак Урману нравится, мужики его иногда оставляют. Кукол дух тоже любит, их специально для него из соломы плетут.
Что же отдать, если припасенную горбушку украл зловредный гусь? Ульянка потянулась уже было оторвать пушистую кисточку с пояса-оберега, но вовремя остановилась. «Никогда не отдавай Урману своего – того, что на себе носишь. Ни бус, ни кистей, ни единой ниточки, – твердила мать. – Это для него как зов, приглашение. Унесет к себе – никогда не вернешься».
Оставалось одно – нечаянная находка. Ценная, но не своя. Ульянка вытащила из кармана найденный камушек. Красивый. Страсть, какой красивый. А сердцевинка и правда на сердце похожа. Но, как в деревне говорят: «Пришло махом – ушло прахом».
Камень искрился на солнце и сверкал фиалковым нутром. Ульянка со вздохом положила его на пень рядом с сухими корочками и теплыми еще пирожками. «Прими в дар, дядька Урман, не дай заплутать в лесу и позволь вернуться домой», – прошептала Ульянка и пошла в заросли, не оглядываясь.
Она не видела и не могла видеть, как из-под земли выпростался тонкий и длинный корень, деловито ощупал подношение и снова скрылся. А потом узкая щель на пне вдруг раздвинулась, поглотила камень и сомкнулась обратно.
* * *
Данька еле дождался, когда матушка уснет. Как нарочно она, что ли, тянула? Всегда после захода солнца клевать носом начинает, а тут…
Он весь извертелся на своей узкой лежанке, пока не услышал доносящийся с печи храп. Храпит матушка изрядно. Но Данька к этому уже привычный. Иногда за день так умаешься, что засыпаешь, только улегшись на лавку. Особенно, если день выдался тяжелый – как сегодня.
Утренняя матушкина взбучка за купленного конька – это еще цветочки были. И надо же такому случиться, что Ульянка нечаянно подслушала! Она же Аленке, подружке своей, непременно расскажет. И выйдет так, что опять Данька дураком оказался.
Аленка красивая. Старосты дочка. Ладная, осанистая, грудь пышная, русая коса до колен, а глаза – как васильки. Данька вздыхал потихоньку, понимая, что такая никогда не обратит на него внимания. А теперь и подавно. Ульянка наверняка расскажет. Сегодня же – на вечерних посиделках у холма. Соберутся девки Кологреевки, будут лузгать семечки и пересказывать местные сплетни. А сплетен тех – кот наплакал. Ничего-то в деревне интересного не происходит. Разве что Бобрихин недоумок Данька плохого конька купил. На пару вечеров хватит косточки перемыть.
Да что уж теперь, не привыкать. Первый раз что ли? Да и Ульянка, если подумать, девка не злая. Не подтрунивает над ним, как некоторые. По крайней мере, в открытую не смеется. Худая только, ей бы мяса нарастить в нужных местах, была бы хороша.
Нет, с Аленкиной красой не сравнить. Но болтливые обе… Видимо, все бабы такие – лишь бы языком трепать. А о чем – неважно. Вот и матушка молчать не умеет, даже когда ее причитания слушать некому. И кучу дел для Даньки придумывает. Но уж лучше работой себя извести, чем вечные упреки слушать.
Сегодня матушка расстаралась, как могла. Конька велела в хлев поставить – в самый дальний и темный угол, а Даньку гоняла весь день – сначала на поле, потом сено косить, воду таскать, грядки окучивать. После ужина (очень скудного) даже вздремнуть не дала. Ввечеру посадила ложки резать на продажу – сразу дюжину.
В общем, устал Данька за день больше обычного. И чуть было не уснул сразу, когда на лавке устроился. Щипал себя за руку, чтобы глаза не закрывались, и все ждал, когда же матушка, наконец, захрапит. А она все ворочалась. И тут: «Хр-р-р… ви-ви-ви…». Раскатисто вначале, как гром, а в конце выдох с жалобными подвываниями. Все, уснула.
Данька тихо поднялся, прокрался на цыпочках и прихватил со стола огарок свечи и морковку. Ткнул лучиной в тлеющие в печи угольки и зажег свечу, прикрывая огонек ладонью. Замер на миг, когда матушка, громко всхрапнув, перевернулась на другой бок. И вышел на улицу, а затем так же тихо открыл дверь в хлев.
Конька он решил назвать Тишкой. Как-то сразу это имя в голову пришло, когда на дворе Евпата его увидел. Стоял конь в стороне – тихий и какой-то очень одинокий. Такой же, как Данька – не замечаемый никем.
Евпат, конечно, пытался другой товар продать, получше. Бобрихин характер и в Покровке хорошо знали. «Кобылку эту бери, трехлетку, – убеждал Евпат Даньку. – Ладная, сильная, послушная. Матушке твоей понравится».
Гнедая кобылка со звездочкой во лбу и правда была хороша. И матушку бы вполне устроила. И Данька уже было потянулся ее взять, но снова покосился на неказистого конька и спросил:
– А этот… сколько будет?
– Этого не бери, – сплюнул Евпат. – Порченный он, прибился вот невесть откуда. Ни масти, ни счастья. Видишь, какой хилый да немощный? Родился, видать, убогим, таким и останется.
– Может, его просто кормить лучше надо было?
Евпат вдохнул с присвистом, размышляя, не отпинать ли наглеца со двора. Но вид у Даньки был такой простодушный и бесхитростный, что торговец просто громко выдохнул:
– Не в коня корм. Хочешь – забирай. Но учти: если Бобрихе не понравится – обратно не возьму.
«Ничего, я тебя овсом подкормлю, будешь большой и сильный», – убеждал Данька по дороге не столько коня, сколько себя. Сесть верхом на «заморыша» он не рискнул, и пешком им пришлось идти всю ночь. А потом случилась матушка, ее упреки, Ульянка, грядки, ложки…
Данька прокрался мимо спящих гусей, куриц и сонной коровы в дальний темный угол, где пахло прелой соломой и навозом.
– Эй, Тишка, – позвал он, вытянув ладонь с угощением, – я тебе вкусного принес.
Огарок в руке светил совсем тускло – матушка всегда самые дрянные свечи покупает. Но даже в этом неярком свете Данька увидел, как из темноты вдруг высунулась длинная черная морда, схватила мягкими губами морковку и захрустела.
Черная морда?
Данька от неожиданности чуть не