– Я за, если это никак не угрожает нашим жизням и здоровью, – усмехнулся Дима, – хотя перспектива умереть не так уж ужасна по сравнению с повторной встречей с Самохваловым.
– А ты, Поля? – спросил Паша. Перед мои мысленным взором предстала история Софьи, девушки, которая в любом случае давным-давно умерла. Было ясно, что многие детали паззла не сходятся. В конце концов, какая может быть опасность в том, чтобы просто побродить по дому и простучать стены под предлогом выявить вызывающие интерес пустоты? Если это поможет Паше успокоиться и переключиться на другие исторические темы, то почему нет?
– Загадки в полумгле… – я улыбнулась и вытянула руку в середину стола, – что ж…это тот случай, когда тайну человека нельзя разгадать, не раскрыв секрета дома, в котором он жил.
Паша тоже вытянул руку и положил на мою ладонь, вслед за ним то же самое сделали Ира и Дима.
***
Ира уже давно крепко спала, а я всё ворочалась, вставала и ходила по нашей каморке. За один день снова произошло слишком много. Опять моросил дождь, и мы работали под навесами лесов. Паша наконец рассказал нам всё, что знал о Софье. А еще в поселке пропала девочка-подросток. За день ее так и не нашли, и это не вызывало ничего, кроме неприятного липкого чувства… страха ли? Нет, какой-то пугающей безнадежности. Я сама жила в сельском местности и не могла припомнить, чтобы у нас кто-то пропадал, если только это не был какой-нибудь местный пьяница, ушедший в нетрезвом виде ночью в сторону реки и совершенно закономерно утонувший. Пропасть в родном поселке, где все друг друга знают – очень странно, и было ясно, что ничем хорошим история не закончится.
Я снова, как и позавчера, встала у окна, взявшись за облупившийся подоконник. Во внутреннем дворе музея вдали тускло светилась та лампочка, под которой мы с Пашей позавчера вели беседу, сидя на бревне. В голове пронеслось имя жениха Софьи.
– Михаил… – тихо сказала я. – Интересно, хотела ли она замуж? И каким он был? А каким был ты? Я даже не успела узнать.
Ира зашевелилась во сне, я слегка вздрогнула и, кинув еще один взгляд на улицу, отправилась спать. Тусклый свет уличной лампочки у стены покачнулся, слегка задрожал и на миг почти погас, так, будто его на мгновение заслонила чья-то тень, а из оконной рамы раздался чуть слышный свист ночного ветра.
Птица под стеклянным колпаком
Оправдываться перед заботливым родителем за свое позднее возвращение (между прочим, без лыж!) мне не пришлось – когда я, красная и запыхавшаяся, добралась до дома, уже совершенно стемнело, но отца дома не было – очевидно, он все же задержался в своей конторе. Зато неожиданно получила нагоняй от Федота – у старика именно в тот вечер обострились и слух, и зрение, и он разохотился меня повоспитывать. С памятью, впрочем, у него всегда было всё хорошо.
– Где это вы, барышня, запропастились?! – возопил он, увидев, как я пытаюсь проскользнуть в дом незамеченной. На миг я ощутила себя ночным татем или каким-то еще неуместным созданием, которое пробирается в чужой дом и беспокоит честных людей. Словом, совершить проникновение в собственное жилище, не привлекая к себе внимание, было решительно невозможно, потому как Федот расположился аккурат у главного входа в ворота.
Завидев его, я первым делом подумала, что отец уже вернулся – иначе бы зачем Федот стоял тут с санями – и уже приготовилась выслушать продолжение сего – отчасти – заслуженного выговора. Однако же, кучер, словно прочитав мои мысли, сказал:
– Батюшка ваш, храни его Господь, всё задерживается у себя, в конторе-с. Приказал никак не раньше полуночи за ним ехать. Так и где же вы были-с, барышня?
– Ох, ты и не представляешь, Федот! – я всплеснула руками, силясь за те две секунды, что переводила дух, выдумать хоть сколько-нибудь правдивую историю о моих несносных похождениях. Такой, которая сошла бы только для Федота, явно было недостаточно, ведь отец узнает о позднем возвращении именно от него, и потому я решила не выдумывать ничего слишком сложного. Заблудиться в лесу, который знала, я не могла. Об опасностях и приключениях, и уж тем более о том, что моя нога, одетая в чулок, предстала пред ясным взором ссыльного доктора-мятежника, и говорить было нечего. Ответ пришел сам собой, совсем неожиданно и был слишком уж простым.
– Я ходила в лес на лыжах, – начала я. Нужно было держаться как можно ближе к правдивой истории, старательно вымарывая из нее лишь Яна Казимира. Оставалось надеяться на то, что самонадеянный светило медицины никогда не встретится с отцом и не разговорится с ним обо мне. – Долго гуляла, а ты ведь знаешь, с каким трудом надо прокладывать лыжню. Конечно, надо было взять кого-то с собой – Варю или Татьяну, но отвлекать их мне не хотелось. К тому же, день был чудесный. Словом, я долго бродила по лесу на лыжах, пока не поняла, что начинает темнеть. Тогда уж я спохватилась, собралась возвращаться, а темнело так быстро, что я заторопилась. Тут как-то всё в один миг случилось: и ворон закаркал в ветвях, и я споткнулась, лыжа свалилась с меня, а нога и вовсе под снегом оказалась. Пока я пыталась обратно встать на лыжу, неудачно наступила на нее – словом, она сломалась. Так я и ковыляла по лесу, видишь, как утомилась. Так что, дорогой Федот, пусти уж меня домой, пока я не простудилась. Тогда уж от отца не только мне попадет.
Уже лежа в теплой постели, где под периной таилась заботливо отправленная туда Татьяной круглая медная грелка с длинной ручкой, я силилась начать думать о превратностях судьбы, но горничные никак не желали оставлять меня одну. Сначала Варя принесла поднос с едой, справедливо решив, что я голодна. Конечно, есть прямо в постели было не слишком-то хорошо, но обе сестрицы почему-то решили, что со мной нужно обращаться, как с уже простудившейся, и никак не хотели слушать отговорок. Варя накормила меня какой-то раскольничьей[1] плоской и широкой лапшой, сваренной на гусином жиру и чрезвычайно вкусной. Она предложила мне вкусить и чиненых кишок, но я отказалась, чувствуя, что достаточно с меня на ночь и гусиного жира. Варя, которая, собственно, и занималась у нас готовкой, была чрезвычайно горда тем, что у нее в обиходе имелась московская книга с красивым названием «Новейшая опытная искусная экономка, стряпуха и постная повариха».