– Вот, извольте получить вашу вещицу, – Ян Казимир подошел ко мне и отдал крышку, помещенную в небольшую деревянную коробку. Поискав в карманах, я извлекла на свет Божий несколько монет и оставила их на прилавке. Маховский, бросив в мою сторону весьма красноречивый взгляд, поспешил скрыться в полумраке мастерской, однако, теперь его силуэт был виден, и мне показалось, что он слушал наш дальнейший разговор.
– Не успела поблагодарить вашего мастера, а он и был таков, – я улыбнулась Якову Ивановичу.
– Простите Маховского, он не очень общительный человек. – он развел руками. – Но, насколько мне известно, он дипломированный хирург, правда, из-за ссылки по суду, лишения прав состояния и надзора он не может заниматься практикой, но, быть может, когда-нибудь этот запрет будет снят, ведь даже здесь, в таком, казалось бы, не слишком большом округе, одного только доктора Розанова не хватает.
Яков Иванович был прав – малое число врачей в наших краях было жестоким бичом для всего населения уже на протяжении столетий, и это сказывалось на обыденной жизни. В умениях Яна Казимира я убедилась вчера, однако, запрет на врачебную практику в его случае, кажется, был оправдан. Никто не знал, что можно было ожидать от человека, которого ссылка пока никак не исправила. Быть может, начав лечить какого-нибудь чиновника, он, чего доброго, отравит его. Я посмотрела на Анатолия, желая увидеть, заинтересовала ли его профессия Маховского и, кажется, это и вправду было так.
– Что ж, я, пожалуй, пойду. – я улыбнулась Якову Ивановичу, Маргарите и Анатолию и направилась к выходу из мастерской.
– Погодите, я провожу вас! – Анатолий вдруг встрепенулся и подошел ко мне, – вы говорите, что живете в доме земского исправника. Николай Михайлович, таким образом, приходится вам отцом, так ведь? – он наклонил голову.
– Верно, – ответила я. – Только увидев вас, я вспомнила, что вы с отцом знакомы, и он даже говорил о вас не так давно.
– Приятно знать, что говорил. – Анатолий Степанович улыбнулся, – А быть может, и Маргарита составит нам компанию по дороге?
Маргарита в это время стояла за полками со стеклянными вазами, банками и бутылями. Свет утреннего солнца падал на нее, делая и без того бледное лицо светящимся словно бы изнутри. Услышав вопрос Анатолия, она встрепенулась, словно маленькая певчая птица, сидящая в клетке и увидевшая наступление утра.
– Прошу простить меня, но я хотела бы остаться с отцом, – она вышла из-за полок и, подойдя ко мне, доверительно наклонила голову, от чего и правда стала похожа на хорошенькую птичку с черными глазами. Мне вдруг подумалось, что она в действительности могла происходить из какой-то древней легенды. О том, как красивая печальная колдунья влюбилась в рыцаря, но какой-то неведомый враг убил его, а ее превратил в лесную пташку. В ее взгляде читалась безысходная боль, которую она всячески пыталась прятать за твердостью и силой. Впрочем, Яков Иванович сказал, что потерял сына. Значит, Гося в свою очередь лишилась брата, и это могло стать причиной ее тяжелого печального взгляда. Тогда неудивительно, что она так бросилась к отцу в мастерскую, узнав, что он нездоров.
– Была чрезвычайно рада составить с вами знакомство, – Гося искренне улыбнулась, – и буду рада его продолжить, если у вас будет на то желание.
– Всенепременно, – я улыбнулась ей в ответ, и мы пожали друг другу руки. Розанов помог мне положить в дорожную сумку деревянную коробку со стеклянным колпаком, кивнул Госе, и мы выдвинулись в холодное утро в сторону моей Никольской улицы.
Удивительно, но невзирая на то, что я знала Анатолия едва ли не меньше часа, мне казалось, что это человек, с которым можно говорить откровенно, искренне и из глубины души. Быть может, действовало то, что первые его фразы, обращенные ко мне, также содержали откровения души.
– Вы говорили, что познакомились с Маргаритой Яковлевной совсем недавно, – осторожно начала я. Доктор кивнул и отточенным движением подкрутил и без того закрученные усы, которые придавали его уж очень юному лицу хоть какой-то возраст.
– Совершенно верно. Вышло так, что одному человеку здесь, в городе, потребовалась врачебная помощь, а мне одному было никак не управиться. Тот человек – местный старожил – сосед Мацевичей, и мне посоветовали попросить их дочь о помощи. Так мы и узнали друг друга. Она очень сильна духом, несмотря на все те несчастья, что произошли с ее семьей.
– А ее отец – Яков Иванович, – осторожно начала я, но Анатолий, словно читая мои мысли, продолжил.
– Нет, не повстанец, если вы это имеете в виду. Его оговорили. Большинство ссыльных, конечно, именно это вам о себе и расскажут – оговорен, опорочен, не агитировал, не убивал – я думаю, благодаря занятию вашего батюшки, вы о таких вещах наслышаны. Но Мацевич – иной случай. Он и оказавшись здесь заявляет, что всегда был за государя, что ему не так важно, что Польшей управляет Россия, говорил даже мне, что ведь были у них выборные короли: и швед, и немец, и француз, и венгр, чем, мол, русские хуже? Он считает государство и его сохранение одной из высших ценностей. Но его отправили сюда – его и его сына Януша. Он скончался месяц назад от скоротечной чахотки. Жена и дочь добровольно отправились за ними.
– Кто же тогда оговорил их и как возникла причина для высылки? – удивленно спросила я. Мне стало ясно, почему Яков Иванович показался мне таким спокойным и достойным человеком. Но если и вправду имел место оговор, то с этим нужно было что-то делать.
– Мацевич считает, что это мог сделать его двоюродный брат, который очень хотел получить поместье – их фольварк. Именно поэтому оговоренными оказались Яков и Януш – как ординат и его наследник. Но здесь есть еще кое-что. Младший брат Якова – Валериан был непосредственным участником восстания. С его началом братья поссорились, но не отреклись друг от друга. Валериан ушел в леса вместе с другими инсургентами, и недавно они узнали, что он погиб. И обвиняли