— Вот своему спортзалу об и расскажешь, что я должна, а что — нет!
Ящик захлопывается с грохотом, а Зиновьева покидает меня, задрав нос. И что это за финт только что был? Не только ничего не разъяснили, но и ещё сильней запутали.
Делать нечего, возвращаюсь за стол, где мне словно бы и места нет. Пока мы с этой строптивицей выясняли отношения, мама успела убрать мою тарелку и протереть стол от брызг чая. Они доигрывают игру, в которой мне попросту нет места, а я цежу остывший, хотя всё равно вкусный чай, и искоса разглядываю супругу.
Она что, взъелась на меня за то, что задержался у Эльвиры? Каюсь, обычно приходил пораньше, но никогда Соня мне ни слова не говорила по поводу любовницы. Или она недовольна тем, что развлекает моих родителей сама? Как по мне, им тут и без меня отлично сиделось. Интересно, а вдруг Зиновьева… ревнует? Ну может же такое быть, а? Насмотрелась на меня в домашних облегающих футболках, впечатлилась и влюбилась. А теперь злится из-за того, что не обращаю на неё внимание.
Теперь смотрю на жену уже другим взглядом. А ведь она действительно молодая ещё девчонка. Такие весьма падки на красавчиков, но контракт есть контракт. Да и куда я дену Эльвиру? Нет, надо строго поговорить с Софией и объяснить, что эти глупости нам ни к чему. И даже если влюблена, то не имеет права устраивать мне прилюдных сцен. Хотя бы пока… Чёрт, о чём я вообще думаю? Вообще никаких сцен, мы же только фиктивные супруги! Она и вовсе не в моём вкусе, и это даже не обсуждается.
Соня отвечает что-то отцу, улыбнувшись и поправив выбившийся из хвоста локон за ухо. Надо же, а вот ушки у неё очень миленькие… Аккуратные такие, округлые, совсем не торчат по сторонам, как у некоторых. И пальчики, кстати, тоже — ногти свои, недлинные и без лака, но кожа на руках наверняка мягкая. Или нет? Не помню. Вообще не помню, когда в последний раз брал Софию за руку.
— Лёшенька, ты чего?
Поднимаю глаза на мать, не понимая, в чём дело.
— Второй раз уже зову, а ты где-то в облаках витаешь, — улыбается она уже спокойнее. — Мы с отцом пойдём, домой уже пора.
— А… — хочу возразить, мол, партия-то не доиграна, но нет, София как раз собирает карточки. И от неё всё также сквозит холодным равнодушием. — Ага, сейчас провожу. Вам же ещё эту пальму до машины нужно донести.
В прихожей Зиновьева тепло прощается с родителями, обнимая мою мать и пожимая отцу ладонь. На меня ноль внимания, и это, если честно, напрягает. Вернусь — очень серьёзно поговорим. Без свидетелей и вправду будет сподручнее, так что беру в руки кадушку с комнатным растением и выхожу из квартиры первым.
Честно говоря, из-за этой дурацкой раскидистой пальмы вообще ничего не вижу — ни дорогу впереди, ни лица родителей, которые, как на грех, шушукаются между собой. Ох я и буду ругаться, если после выходки Зиновьевой усилия двух с половиной месяцев пойдут насмарку!
— Лёш, ты чего такой рассеянный сегодня? — интересуется мать, когда я после выхода из лифта едва не врезаюсь в ближайший столб подземной парковки. — Может нужно тебе отдыхать побольше?
— Отличная идея, мам, — киваю, едва не задев лбом один из листьев пальмы. — Обязательно так и поступлю.
Вот только поругаюсь дома как следует, и сразу же отправлюсь отдыхать.
Автомобиль отца припаркован недалеко от моего, и он вначале помогает усесться матери, а потом — устроить на её коленях это зелёное недоразумение в горшке. Очень надеюсь, что растение не станет мешать обзору по зеркалам, но до того, как говорю это своему старику, тот захлопывает пассажирскую дверцу и разворачивается ко мне.
— Извинись.
— Э… За что? — с непониманием спрашиваю. Что я такого умудрился сделать, что отец требует от меня извинений?
— Тебе лучше знать, — строгий взгляд, руки сложены на груди. Неужели всё-таки догадался про фиктивный брак и то, что всё это затеяно ради компании? Чёрт… — А даже если и не понимаешь, всё равно извинись.
— Пап, я…
— Женщины вообще существа странные, — отец пожимает плечами и косится на салон авто. — Лучше заранее согласиться, что виноват, и попросить прощения, чем слушать эти бурчания ещё неделю, а то и две.
Минуточку! Женщины? Бурчание? Мы вообще о чём сейчас разговариваем?
Но отец, к счастью, не особо замечает моё удивление, и, похлопав по плечу, направляется к машине.
— Ну всё, меня твоя мама уже ждёт, — говорит он, открывая дверь со своей стороны. — Давай там, не подкачай: извинись, приласкай ночью жену, а утром проснёшься пораньше и принесёшь ей цветы. Никакой доставки, только сам!
— Да у нас и так не квартира, а оранжерея, — тяну, пытаясь сообразить, о чём твердит мой родитель.
— Лишним никогда не будет. Ну всё, утром позвоню и будь готов к отчёту.
Меня оставляют на парковке одного, совершенно не понимающего в чём вообще дело. Но, кажется, я знаю, кто мне сейчас всё объяснит.
К лифту я возвращаюсь, начиная накручивать себя. Пока поднимаюсь на свой этаж, мысленно ругаю Зиновьеву на чём свет стоит. Вот не нашла она другого времени, чтобы высказать своё «фи»? Нормально же жили, не лезли друг к другу. У нас был устоявшийся график. Изо всех сил гоню мысли о соседе-Толике, но это тут вообще не причём. Зачем было устраивать сцены перед моими родителями?
Открываю дверь в квартиру я уже порядком заведённый. Так и тянет гаркнуть фамилию жены, но в этот момент та сама выходит из кухни и с совершенно спокойным видом спрашивает:
— Чаю?
Честно, очень хотелось поругаться, но меня словно окунули в ледяную воду — настолько доброжелательный у неё был взгляд. Так что стою, как истукан, и жду от Сони подвоха.
— Пироги я уже убрала, но у меня ещё есть печенье. Ты ведь не против?
Ну и что я на это должен сказать? Особенно когда она уже скрылась из вида, а на кухне слышны привычные и такие уютные шорохи.
Когда снимаю верхнюю одежду и прохожу к столу, на том уже стоит свеженький ягодный чай с мелиссой, а в вазочке разложены домашние печенья различных форм. Пахнет корицей и ванилью, тканевые салфеточки создают ощущение уюта, и ругаться расхотелось окончательно.
— Сонь, ты почему так вела себя перед родителями? — всё-таки спрашиваю, похрустывая