— Дура Вася, ничему тебя жизнь не учит, — шептала по утрам и вечерам, глядя в зеркало на покрасневшие глаза, чётче проступившие морщинки, тусклые волосы и болезненный взгляд.
Как есть дура.
Пока девочки с любопытством рассматривали Кремль и Охотный ряд, Александровский сад или бегали по парку «Зарядье», я, сцепив зубы, с трудом сдерживала слёзы, вспоминая:
— Не поеду без тебя больше никуда. В Москву тем более… — хрипло шептал мне в темноте ночи Егор, целуя и прижимая к горячему, сильному телу.
А я мурлыкала в его руках и, уткнувшись носом в шею, смеялась:
— Не хочу я в столицу…
Я, и правда, не хотела, но была вынуждена: именно дикий ритм мегаполиса заставлял держаться, бодриться, вставать по утрам, а позже — падать от усталости и засыпать поздним вечером, когда важное, срочное и обязательное на день было выполнено.
И так каждый день.
Брейн не беспокоил, школу все устраивало, сад — тем более. С подругами я была не готова общаться, поэтому в чат наш не заходила, а звонить пока никто не спешил.
С мамой договорились просто:
— Как проветришься и будешь готова говорить — приезжайте.
Что сказать?
— Конечно, мам. Мы недолго. Спасибо!
Матушка тяжело вздыхала, но с нравоучениями или сочувствием не лезла.
Да и хорошо, потому что сил на душеспасительные беседы или даже просто адекватную реакцию у меня не было.
Я оказалась очень занята днем: калейдоскоп впечатлений, новых видов, образов, плотный и широкий поток информации — все это вместе с чужими запахами и звуками мощно нагружало все рецепторы, но…
Оставалось, естественно, это вечное чертово «но».
Спалось мне, несмотря на огромную физическую и моральную усталость, ужасно: снились кошмары, было холодно, болела спина, затекала шея, утром я поднималась абсолютно разбитой.
Так безумно не хватало его.
Подлеца.
Негодяя, который был настолько хорош, что заставил меня поверить! Что все возможно, что любовь существует, что я — прекрасна.
Показал, доказал, постоянно подтверждал и приучил…
А что мне делать сейчас?
Как мне быть?
Как быть нам?
— Мам, а почему мы без дяди Егора поехали? — периодически вопрошали младшие.
Аннушка понимала, что случилась беда, поэтому была очень насторожена. Постоянно старалась мне помочь и младших отвлечь.
— Дядя Егор сильно занят на работе, — все, что я была в состоянии выдавить из себя без мата.
— Ну, тогда я ему потом расскажу, как мы съездили. И фотки покажу, — решила Света.
Олечка же пошла дальше:
— Надо ему сказать, что в гости к Деду Морозу, конечно, круто. Но можно и в Москву на Новый год вместе поехать.
Счастливые детские годы, да.
Потом Аня тихо шипела на сестёр, пока я убегала в ванную комнату поплакать и умыться.
Редкие слёзы украдкой — единственное, что я позволяла себе.
Просто знала: не остановлюсь же, если начну оплакивать потерю мечты, волшебного мира и очередной крах в личной жизни.
А сейчас этого допустить нельзя.
Мы далеки от безопасной гавани, кругом жестокий, враждебный мир, полный ненависти и негодяев.
Я не смотрела в рабочий чат. Было просто страшно и… противно. Уж слишком хорошо за эти годы я узнала своих коллег: столько яда и помоев, сколько там на меня уже наверняка вылили — ни одна, даже самая крепкая, психика не выдержит.
А если Егор, и правда, заставил кого-то из «Надзора» написать заявление на увольнение, то слухи и злые, как медведи по весне, сплетни там кружились, словно стервятники.
Для понимания, что я была права, игнорируя рабочий чат, а Власов на самом деле — жёсткий мужик, мне хватило официального сообщения на канале нашей конторы, касательно кадровых перестановок в Питерском филиале «Надзора».
Егор Андреевич взял в руки метлу, и сор из избы полетел, только держись.
И успевай уворачиваться.
А обиженные же молчать не станут, правда?
Ну, будем считать, что я невольно оказалась знаменем революции. Или удачным поводом для «тихого» переворота.
Но даже примерно представить масштабы собственного позорища в рамках нашей «Системы» я боялась.
Потом. Все потом.
Вот, приеду к маме, доверю детей ее заботам и тогда…
Что будет именно «тогда» — пока представлялась туманно, но вечная надежда, что «война план покажет» успокаивала.
Да и вообще — всегда со всем справлялась?
И сейчас тоже.
Просто обязана.
Я не одна, мне есть, ради кого жить и беречь свою психику от потрясений…
Глядя на румяных и довольных дочерей, бегущих ко мне по дорожке парка около наших апартов, я впервые за прошедшую неделю искренне улыбнулась.
Мы сможем.
Справимся.
Все у нас будет хорошо.
Сейчас, я только выдохну, соберусь с силами и…
Но в тот момент, когда во время ужина в ресторане, девушка за соседним столиком на весь зал закричала: «Егор!», а все мы, как дружная дрессированная стайка сурикатов, обернулись на звук, в панике (я) шаря глазами вокруг, стало предельно ясно — наш неожиданный отпуск завершился.
Пора что-то менять, потому как дальше уже возникшее у нас напряжение станет только нарастать.
И сам черт не знает, во что это может вылиться.
Глава 43: Когда горит земля… и душа
«Сгорела душа, догорели мосты
В никуда бежал, еле-еле остыл
Кончилась вина, поселилась печаль
Поздно так кричать…»
Ю. Николаенко «Некуда бежать»
Егор
Дверь только хлопнула, а паника и ужас накрыли удушливой волной, но офигевшие морды шакалов вокруг заставили собраться.
Не то время, и не то место.
Хоть жопа, да, вышла эпической.
Потом, все муки и страдания потом. Исправлять ситуацию он будет позже.
А сейчас — срочно ковать железо, пока горячо, чтобы не упустить момент:
— Уважаемые, жду три заявления сегодняшним числом. Вот-прям-щас!
Мужики настолько охренели, что… пошли и написали.
А я решил давить по полной программе, так что на каждом заявлении рядом с визой приложил свою печать ревизора, как раз после слов: «Ходатайствую об удовлетворении просьбы без двухнедельной отработки».
Пошли вон. Ибо не хрен.
Но, это же коллеги — те еще редкостные твари, так что, бросая мне в лицо свою бумажку, Иосиф Адольфович не удержался:
— О, думаешь, самый умный? Ну, да, тебе-то, золотому столичному мальчику, по фиг, а в «Севзаптрансе» дуру Василькову, что повелась на твой фасад, теперь прополощут, как самую настоящую шлюху, которая получала снятие замечаний в Актах исключительно через постель… Уж я позабочусь, а ты живи с этим, скотина.
Я не уловил, не понял, но кулак мой взлетел будто рефлекторно, сам собой. И четко в рожу Баркевича.
— Никто и никогда не смеет ничего