— Как Кинг? — сухо спрашивает Сол, после того как я убираю телефон в карман, не ответив.
Он не мог ничего прочитать с экрана блокировки, но видимо, заполнил пробелы. Ну, или Призрак — сраный ясновидящий. Честно, я бы не удивился.
— Ты передал ему, что моя дочь никогда не станет частью семьи, в которой есть и профессора, и конченные уголовники?
С этим не поспоришь.
— Звучит так, будто она будет чувствовать себя как дома, — протягиваю я, заслуживая еще один хмурый взгляд. — И будто мы — идеальный вариант, чтобы защитить ее.
— Так вы говорите, но защита понадобится моей дочери лишь потому, что Кинг развязал войну.
— Нет. Это сделали вы, поклявшись, а потом взяв свои слова назад.
— С клятвой или нет, ты уже проиграл. Если ты и правда знаешь мою дочь, то ты в курсе, что она любит кое-кого другого. Трэшеры — хорошие люди. Мы с отцом Озиаса дружим уже много лет. Жаль, что ты потратил свое время…
Называют имя Луны, и она выскальзывает из-за занавеса, исполняя идеальное фуэте.
— Безупречно, — шепчет Сол. — Моя девочка.
Я усмехаюсь.
— Наша девочка выпила минимум две рюмки.
Он хмурится в ответ на эти слова, а я лишь с гордостью наблюдаю, как она зовет остальных выйти из-за занавеса, чтобы они могли тоже прочувствовать самые оглушительные к этой минуте аплодисменты.
Сквозь шум скрипит голос Сола.
— Она бы никогда не стала пить перед выступлением.
Ответ уже готов сорваться с языка, как вдруг ведущий запинается, а музыка стихает. Мужчина поднимается по ступенькам на сцену, к пораженной Луне, которая изо всех сил старается вести себя как ни в чем не бывало.
Но я вижу, как она заставляет плечи расслабиться, как выгибает брови. Я чувствую исходящие от нее волны паники, когда свет софита останавливается на…
— Какого хера? — хором рычим мы с Солом, наклоняясь вперед, чтобы лучше видеть идущего по сцене Озиаса.
Он одет в костюм из Лебединого Озера, даже с арбалетом, висящим на спине и довольно похожим на тот, что спрятан у меня в машине. И у него в руках букет белых роз.
Луна теребит невесомую ткань пачки и слегка подпрыгивает на пуантах. Она делает так, когда нервничает еще с тех пор, как я впервые увидел ее десять лет назад.
— Это похоже на любовь, Бордо? — бросаю я, мой взгляд мечется между ним и ею.
Я не вижу ничего, кроме сцены, где стоят Луна и Озиас. Подлокотники моего кресла трещат от того, как я в них вцепляюсь, пока он распинается по поводу своих сопливых чувств. А потом…
Он. Встает. На. Одно. Гребаное. Колено.
— Какого хера он творит, блядь? — голос едва ли похож на мой.
Озиас не должен был вообще представлять угрозы. Если слухи правдивы, у него есть свои причины не приближаться.
Или это я так думал.
Но вот он, я закипаю от ярости, когда вижу блестящее кольцо. Лицо Луны белеет до болезненного оттенка, еще более заметного на фоне черной короны из перьев и вуали на ее голове.
Он берет ее руку, и я ничего не слышу из-за грохота в ушах.
Не делай этого, маленькая птичка. Не делай…
Она пробегает взглядом по залу, будто кого-то ища, потом смотрит наверх.
Все чувства покидают мое тело.
Она смотрит на меня? Она точно не сможет разглядеть убийственное выражение у меня на лице, но я все равно заклинаю, чтобы она меня услышала.
Если ты согласишься, он — покойник. Иначе и быть не может.
Не сводя с меня глаз, она убивает меня шестью словами:
— Да, Зи, я выйду за тебя.
Зал взрывается аплодисментами, заглушая треск дерева, когда я ломаю подлокотники антикварного кресла. Озиас обнимает ее и целомудренно целует в щеку.
Я заставляю себя отвернуться и обрушиваю свой гнев на человека, который должен был защищать ее, пока я не могу.
— Вы об этом знали?
Он не отвечает, и я фыркаю, качая головой.
— Это, блядь, невозможно. Знаете что? Вы хотели поиграть, Бордо? Давайте поиграем.
Он хмурится, а я продолжаю, выплескивая весь свой яд.
— Думаете, я не знаю вашу дочь? Она покачнулась на вращении, которое доводила до совершенства с тех пор, как ей было двенадцать, и это значит, что она выпила бокальчик в честь праздника между выступлением и поклоном. Белые розы любит ее мама, а не она. И она в ярости от того, что Озиас перетянул внимание этого вечера со всех на нее одну, — я тычу пальцем в сторону сцены. Челюсть Сола подергивается. — И еще я знаю, что это манипуляция, и дни ее «жениха» сочтены. Никто не похитит мою жену.
Никто, кроме меня.
Сол медленно встает, и гнев, который был на его лице секунду назад, сменяется безмятежностью после моего выпада. Будто мутное озеро, в котором скрывается течение, которое утащит тебя на дно, если заплывешь слишком глубоко.
— Я ясно выразился, Орион Фьюри. Моя дочь сделала выбор, и это был не ты. И значит, это ваше «соглашение» ничего не стоит. Новый Французский Оперный Театр и Консерватория Бордо — нейтральная территория. Развяжешь здесь драку, и она станет для тебя последней. Я позволяю тебе оставаться здесь лишь из уважения к твоей матери, но я хочу, чтобы ты исчез из моего города к утру.
— Поверь, я исчезну в полночь, — гневно отвечаю я.
Он оценивающе смотрит на меня, сжав подрагивающие руки в кулаки, а потом уходит, растворяясь в тенях тайного прохода, о котором знает только он. Я обнаружил, что в этом здании их полно.
Я снова смотрю на творящееся внизу безумие. Озиас пожимает руки тем, кто подошел его поздравить, а Луна выглядит растерянной, пораженной, непонимающе сводит брови.
А потом она смотрит на меня.
Должно быть, она думает о том, куда ушел ее отец, но я вцепляюсь в нее взглядом, наклоняясь вперед, чтобы она могла рассмотреть в нем обещание.
Хэтч присвистывает.
— Посмотрите на Фьюри, объятого жгучей ненавистью.
— Завали ебало, Хаттон, — бросает Дэш, произнося полное имя Хэтча, как раздраженный родитель.
Секунду помолчав, Хэтч шепчет тихим, серьезным впервые с того момента, как они приехали, голосом:
— Это все меняет. Они знают, что пущенный