— И это все, что я тебе принес?
— Странный вопрос, — отвечаю я, едва сдерживаясь, чтобы не начать вести себя как наглая сучка. — Но да, Озиас. Это единственная рюмка, которую ты мне принес.
Он шумно выдыхает и кивает.
— Хорошо.
И тут он выбрасывает чертову рюмку в ближайшую урну.
— Эй!
— Не волнуйся, — его улыбка возвращается, теперь полностью беззаботная и широкая. — Если успеем, я куплю тебе другую после того, как потанцуем.
— Ты правда хочешь со мной танцевать? — спрашиваю я, зачарованная тем, как мигающий свет подчеркивает блеск предвкушения в его глазах.
— Да, Луна, я правда хочу с тобой танцевать, — его рука в перчатке берет мою, не позволяя мне больше медлить. Букет он кладет на стол. — Заберем его, когда будем уходить.
Я хмурюсь от формулировки, но он уже ведет меня на танцпол, и музыка сменяется на страстную, неторопливую мелодию. В толпе я замечаю танцующих вместе Брайли и Бенуа, и Нокса, кружащегося с двумя девушками, которых я раньше никогда не видела, и которых, я думаю, он увезет к себе сегодня. Люси нигде не видно, но мы в самом безопасном баре Нового Орлеана, и папа буквально следит за нами из угла…
Стоп, а где он?
Зи застает меня врасплох, обнимая меня и кружа на месте. Я хихикаю, когда он прижимает меня к груди и уводит подальше от обычного папиного места за столиком в углу. Одна из его скрытых под перчатками рук берет мою, а вторая лежит у меня на пояснице. Не смотря на слои ткани, я чувствую, как кожа горит под его ладонью, и по мне растекается волна желания.
Теперь он решил избавиться от сомнений? Я выдыхаю через нос и хмурюсь, не в силах перестать мечтать о том, как душу его за то, через какую мясорубку он пропустил мои чувства и тело за последние несколько часов. Он не должен разглядеть выражение моего лица через маску.
Он смотрит на меня снизу вверх и уголки его губ приподнимаются, когда он низко мурлычет:
— Не смотри на меня так, Луна.
Господь Иисус, Мария и Иосиф, разве когда-то мое имя звучало на его губах так сладко? Будто он медленно пробует его на вкус, наслаждается им. Я прижата к нему и чувствую, как каждый слог вибрирует в его груди и отдается в моей. Мне хочется укутаться в него, как вдруг меня настигает осознание того, что он только что сказал.
Ох.
Он смог разглядеть, что я зло на него смотрела?
Ой.
Я сглатываю и хрипло спрашиваю:
— Как?
Он склоняет голову, задевая кончиками перьев на маске мою щеку.
— Так, будто не можешь решить, хочешь ли заняться со мной любовью или с ненавистью трахнуть прямо на танцполе.
Мои глаза округляются, и я замираю, но он лишь крепче обхватывает меня руками и снова кружит. Я скольжу вместе с ним, мое тело повторяет его движения так, будто мы годами танцевали вместе, в то время как в мыслях происходит короткое замыкание.
— Я… я не хочу трахать тебя с ненавистью.
— Пока что. Мы молоды. Рано или поздно это случится, — его полные губы изгибаются в полной греха улыбке. — Но любые другие варианты мне тоже чертовски понравятся.
Любой ответ, какой мог бы прийти мне в голову растворяется в моем наполняющемся слюной рте, потому что…
Господи.
Боже.
Он поражает меня. Я в самом настоящем шоке, потому что будто вижу своего жениха впервые.
Мы редко бывали так близко друг к другу, и я не могу оторвать от него глаз. На его подбородке будто больше щетины. Пятичасовая щетина это же просто выражение, да? Она так безумно идет ему, подчеркивает губы, вкус которых я так хочу ощутить.
Нет. Сегодня я с этим заканчиваю. То, что он вдруг ведет себя так, как мне всегда того хотелось, будто ударился головой во время перекура не значит, что…
Стоп.
Я принюхиваюсь.
Хм.
Я ожидала едкого запаха сигаретного дыма, но вместо него ощущаю аромат свежего речного воздуха, пронизывающего сосновый лес и сладкую нотку бурбона. Не осознавая этого, я глубже вдыхаю его, и Зи крепче обнимает меня, прижимая к груди, и от этого низ моего живота сжимается.
— Ты не пахнешь дымом, — это все, что мне удается сказать.
Успокойся, Луна.
— Я решил не курить, — мурлычет он в мои волосы и проводит пальцем по моему плечу. — Они мне нравятся. Твои татуировки. Эти черепа… блядь, они прекрасны.
Я чуть отстраняюсь.
— Они тебе нравятся?
— Ага. Удивлен, что отец позволил тебе их сделать.
Я усмехаюсь.
— У него не было выбора, потому что я заплатила кое-кому за пределами Нового Орлеана, чтобы их сделать, — я пожимаю плечами. — Я хотела носить на себе символ нашей семьи.
Его темные глаза вспыхивают.
— И ты его носишь.
Слова кажутся тягучими, как карамель. Пока звучит припев, он прижимает меня к себе невозможно близко и кладет мою руку себе на плечо, пока его собственная ладонь скользит по моему телу. Все ниже и ниже, пока не останавливается на моем бедре, где набит череп в окружении ярких цветов.
— Особенно мне нравится вот эта.
Я вздрагиваю от жара, наполняющего его голос и прикосновения. Но я закусываю губу, и гнев вместе с неуверенностью заставляют вопрос сорваться с моих губ.
— Что, она не делает меня похожей на ублюдков из Фьюри?
Его шаги замедляются. Взгляд становится резче.
— Что?
Мне не стоило бы этого говорить, но спасибо, алкоголь, я слишком много болтаю. И вот я уже высказываю все то, что не должна.
— Барт так меня назвал.
Он сжимает губы.
— И что ты ответила?
Мои глаза округляются. Ой.
— Ничего.
— Луна… — предупреждает он, сощурившись.
Я морщусь.
— Тебе не понравится.
— Давай проверим.
— Ладно… Но помни, что иногда я веду себя как сука.
Он усмехается.
— Принято к сведению.
Я прикусываю губу.
— Я сказала, что, если он назовет меня так еще раз, я пойду и трахну кого-нибудь из Фьюри просто ему назло.
Я готовлюсь к тому, что в ответ встречу боль, разочарование или гнев.
Но вместо этого он разражается смехом.
Вырываясь из его груди, звук ощущается глубоким и резким. Но в первую очередь — беззаботным. Будто его легкие никогда не дышали так свободно. Это очень трогательно, и я… я никогда не видела такого.
Наконец, он снова начинает дышать ровно, и со вздохом вновь погружается в танец. Он настолько завораживает меня, что я едва не спотыкаюсь.
— И что он сказал на это?