Осторожно подойдя к двери, ребята прислушались. Изнутри не доносилось ни звука. Тогда Улька сделала губы трубочкой и тихонько позвала в щель: «Ирка, Машка, Джульетта, Козюлькина, тю-тю-тю». За дверью кто-то вяло зашевелился, но голоса не подал.
Пашка дёрнул замок. Дужка, вдетая в проушину двери, держалась крепко, без ключа такой замок не откроешь. Пашка сунул руку в карман и нащупал там коробочку из-под чая. Почему, он и сам не понял - может быть, подумав про ключ. Пожал плечами, достал коробочку и вытащил лесную находку. Ключ вошёл в замочную скважину, как в родную. Пашка повернул его раз, другой и обалдело уставился на замок. Тот висел теперь на одной дужке, проблема с дверью чудесным образом разрешилась.
- Бред какой-то, - сказал Коровин. - Быть такого не может, не понимаю.
- Бред не бред, но ключик-то подошёл. Сейчас увидим, кого держат в этой темнице.
Пашка освободил засов. Дверь со скрипом пошла наружу.
Ребята заглянули в проём. Из мутной темноты за порогом на них глядели два козьих глаза.
Они переступили порог, шаря взглядом по внутренностям сарайчика, не прячется ли здесь кто ещё. Но, кроме козы Козюлькиной, в сарае никого не было.
- Тю-тю-тю, - повторила Улька единственное, что знала по-козьи.
Коза чавкнула, весело потрясла бородкой и подмигнула девочке, видимо, признав за свою.
- Ой, - удивилась Улька, когда подошла к козе. - У неё на рогу бумажка.
И правда, на козий рог был наколот листок бумаги, исписанный корявыми буковками.
Пашка сорвал листок и попробовал его прочитать, но в сарае было слишком темно. Он вышел из темноты на свет, благо солнышко появилось снова, приставил листок к лицу, и глаза его полезли на лоб.
- Что за дурь? - сказал он упавшим голосом. - Писал явно какой-нибудь сумасшедший.
Коровин выхватил у него листок, прочитал и подавился от смеха.
- Что, что, что? - зачтокала Улька и запрыгала на месте от нетерпения. - Почитайте, что там написано.
Коровин просмеялся и стал читать.
«Я не коза, - написано было в записке. - Я - козёл. Проверьте моё вымя, оно пристяжное, для маскировки. В козла меня превратила моя старуха, она у меня злая колдунья и кого угодно может превратить хоть в жабу, хоть в рака, хоть в попугая. Меня она превратила в козла. Люди добрые, Христом Богом прошу, расколдуйте меня обратно в честного человека».
В конце была подпись: «Дед Ешпей».
Улька стала возиться с выменем, оно и вправду оказалось пристёгнутым к козьему брюху почти незаметными ремешками.
- Чего смотрите? - говорила она при этом. - Надо срочно дедушку Ешпея расколдовать, видите, человек мучается.
- Интересно, а кто писал-то? - ехидно поинтересовался Коровин. - Эй, дедушка, скажите, пожалуйста, вы каким копытом писали? Уж больно у вас почерк красивый.
- Погоди, - остановил его Пашка. - Смех смехом, но кто-то весь этот бред придумал. Ключ, сарай, эта бабка, какое-то пристяжное вымя... Не нравится мне всё это. И писатель-сказочник куда-то пропал. Где его черти носят?
Не успел он это произнести, как в чаще затрещало, заухало, и на чистую проплешину меж деревьев вылезло двуногое чудо.
- Улюлю! - проулюлюкало чудо. - Пятки вместе, шутки в сторону! - кричало оно. - Вы раскрыли мою страшную тайну! - угрожающе возмущалось чудо, чавкая во мху сапогами. - Запеку! - пугало чудо ребят. - Засахарю! Пущу на подливу!
Чудо сделало передышку и поправило за плечами горб, сместившийся почему-то набок. Потом снова завело свою музыку: «Запеку... Засахарю... Улюлю...»
Пашка сперва молчал, потом, дождавшись очередной паузы, лениво поаплодировал. Коровин не сказал ничего, он просто стоял, зевая.
Конечно, это была она, глухонемая всадница с водоёма, та, что оседлала козу и дала от них дёру в лес. Шапка, украшавшая её голову, была опущена низко, по подбородок, и угрозы проходили сквозь шапку, а поэтому не казались страшными.
Испугалась одна лишь Улька. Не за себя, за ведьмину внучку, о которой сейчас подумала. Она сделала рот корытом и давай кричать что есть силы:
- Вы куда вашу внучку дели, злая старушка ведьма? Деда превратили в козла, а её небось запекли, засахарили? Да? Нет? Отвечайте честно!
Бабка на секунду задумалась, сапоги её перестали чавкать.
- Внучку, - повторила она. - Да, сначала внучка была. Это так же верно, как верно то, что штаны бывают брюки, а бывают просто штаны. Ой, о чём это я? Ах да. - Бабка снова приняла грозный вид, уперев руки в бока и выставив вперёд сапожище. В голос её вернулась сталь. - Дети, а дети, а едите ли вы сырую репу? Ой, тьфу ты, опять не то. Сбила ты меня с этой внучкой. Запечь, видите ли, засахарить.
- Вы не нервничайте, - успокоил её Коровин. - Скажите лучше, зачем вы замаскировали козла в козу? Вообще прикольно, только зачем?
- Зачем, зачем... - Бабка поскребла себе темечко, не снимая с головы шапку. - Надо было, вот и замаскировала. По сюжету, - добавила она неуверенно.
- По какому ещё сюжету? - не понял её Коровин.
- По такому, по которому он козёл, - бабка ткнула мыском сапога в животное, мирно чешущее рог о берёзу, - Пашка, приятель твой, - добрый молодец, а ты его верный конь.
- Я, кажется, начинаю чувствовать, что становлюсь злодеем. - Здесь уже не выдержал Пашка. - Это же всё придумал писатель-сказочник, при чём тут вы! Кстати, где он, не подскажете ли?
Улька выкатила глаза.
- 3-з-знаю, - сказала она, заикаясь. - Она его, как дедушку Ешпея, заколдовала. Превратила в попугая или лягушку.
- Нет, серьёзно, - повторил Пашка, - Лев Горбушкин, писатель-сказочник, ваш знакомый?
- Не знаю я Льва Горбушкина, писателя-сказочника, - замотала головой бабка. - Братьев Гримм знаю, Шахерезаду знаю, про Горбушкина ничего не знаю.
- И то не знаете, что мне, раз я добрый молодец, по сюжету отрубят голову? - ехидно продолжил Пашка.
- А я, его верный конь, поскачу куда-то за одолень-травой, - поддержал Пашку Коровин.
- Ну и отрубят, ну и поскачешь, - пообещала бабка обоим. - Это ж сказка, - проговорила она со вздохом, - а в сказках чего