* * *
А пока в октябре к Кутузову зачастили курьеры. Письма шли из Гатчины, Таллина, Берлина, даже из Лондона. Многие приходили запечатанными сургучом, с незнакомыми гербами, на иностранном наречии. Михаил Илларионович, хмурясь, читал, откладывал, снова перечитывал. Часто молчал, а иногда вслух говорил:
— Французы слишком далеко зашли. Революция их разодрала, но теперь они шьют себе новую форму, достаточно прочную, чтобы шагать по Европе.
Однажды вечером, вернувшись из дворца, он позвал меня в кабинет. На столе лежала карта, засыпанная крошками от пряников. Денщик Прохор с бурчанием смахивал их со стола. Был как всегда недоволен. Хозяин указал пером на западную часть континента:
— Вот тут все начнется, Гриша. Не в Париже, нет. Скорее, на Рейне, в Альпах, может, в Северном море. Запах войны уже летит сюда. А мы все еще нюхаем пудру.
Я улыбнулся про себя: как же все точно он предугадывает! Как же чувствует перемену политического ветра! А хозяин взглянул на меня с усмешкой, щуря единственный глаз, будто читая мысли:
— Если нам дадут год-два — мы успеем. Если нет — придется отбиваться тем, что есть.
В эти недели я все чаще ходил к инженерам. Один пожилой механик, поляк по имени Станислав, с которым я сдружился еще при Екатерине, помогал мне с чертежами. Мы обсуждали новую конструкцию амортизированного колеса для пушек. Другая моя идея — переносной навинчивающийся подъемник для мостов — заинтересовала военных в Петергофе. Пока только на бумаге, но уже просили объяснить принцип. Удивлялись, откуда у простого адъютанта такие глубокие знания в механизмах?
— Откель у вас, господин корнет, столь неведомые нам чертежи?
— Сорока на хвосте принесла, — пришлось мне отшучиваться. — А если серьезно, братцы, то я учился у Кулибина. — Пришлось и здесь соврать. О каком-то Кулибине простые мастеровые не знали, но мой веский тон внушил им доверие. — Сможем наладить серийное производство?
— Что такое «серийное»?
Слово было явно не из обихода девятнадцатого века. Как смог, пояснил.
— А-а… Стало быть, вы, господин корнет, хотите наладить сразу целый поток своих изобретений?
— Так точно, братцы мои. Кутузов поможет. Какие нужны отрасли задействовать? Сколько цехов, сколько людей?
После обсуждения деталей, мы пришли к обоюдному согласию. Работа должна была вот-вот закипеть. Несколько мастерских и цехов в Петергофе стали работать на военную промышленность. Другие мои мелкие разработки ушли по разным заводам страны — об этом договорился Иван Ильич.
Кутузов лишь сказал, засмеявшись:
— Григорий Довлатов, если у тебя в голове теперь не только поршни и шпильки, но и стратегия — тогда ты стал опасен. Для врагов. А может, и для начальства. Но главное, наша безопасность государства. Молодец, голубик!
Матвей Иванович Платов был где-то в войсках. Письмо от него пришло в конце ноября. Красные чернила, крупный размашистый почерк, синие росчерки на полях. В нем было всего несколько строчек:
«В войсках все ждут вас, Михайло Ларионыч! Ваши прежние победы вселяют уверенность солдатам, что на театре военных действий в Европе мы победим. Ваш глубоко уважающий друг, Платов».
А от государя поступило донесение:
«Генерал Кутузов должен быть готов к отправке на западный театр. Ожидается дипломатическая миссия. Не разглашать. Быть наготове».
Я прочел это, как всегда, стоя у двери, пока Михаил Илларионович, развернув письмо, облокачивался на подоконник. Подмигнул мне здоровым глазом, и как всегда это у него получилось забавно: незрячий глаз скрыт перевязкой, а уцелевший подмигивает. Сунул бумагу с печатью императора в карман. Сразу воспрянул духом:
— Все начинается, Гриша! Э-эх! Наконец-то избавлюсь от рутинных бумаг. Надоело! Саблю хочу и коня!
По-юношески бодро развернулся и ушел вглубь кабинета, где за стенкой уже готовили чемоданы. Крикнул оттуда:
— Вечером поедешь со мной. Проститься бы надобно с Екатериной Ильиничной. И с детьми, разумеется.
Тем временем Аракчеев в эти дни набирал силу. Его люди, жесткие, дисциплинированные, по-немецки точные, занимали должности в канцеляриях, в гарнизонах, в казенных конторах. Его имя произносили вполголоса. Говорили, что даже сам государь теперь не подпишет ни одного приказа без его визы.
— Все становятся перед ним по линейке, — сказал как-то Иван Ильич. — Только вот линейка — это хорошо в арифметике, а не в жизни придворной.
Я как-то мимоходом вспомнил Говорухина: ведь он где-то жив, в отличие от Дубинина с перерезанным горлом. Майор, как кто-то говорил в среде офицеров, после ранения отбывал за Уралом. Будто бы его заслали в Тобольск, и что он вернулся на службу, но под другим именем. Что ж, в армии такие перевертыши не новость. Так или иначе, из прежних врагов у меня не осталось ни одного.
Но кто знает, появятся ли новые?
* * *
Снег в Петербурге выпал резко, ночью. К утру улицы покрылись хрустящей коркой, и первые кареты гвардейцев резали его, как лезвия. Мы стояли с Кутузовым у окна, пока за спиной упаковывали ящики и тюки: дипломатическая миссия нам предстояла нешуточной.
— Не война, а разговор о войне, — пробормотал Михаил Илларионович. — Но такие разговоры чаще заканчиваются пальбой, чем соглашениями.
Он подал мне тяжелую папку с печатями и чертежами — моими, со штампами военного ведомства.
— Помни, Гриша: с этого дня все, что ты придумал, будет либо работать на империю… либо против нее.
Толкнул локтем, шутя, в бок:
— Готов возложить на себя такую обузу?
— Готов, ваше превосходительство!
КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/486261