— Это аллергия! — крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.
Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник — серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе — признаки гипоксии мозга.
— Дайте мне нож!
— Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! — воскликнул Рехтар.
— На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!
Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.
— Я уже вызвал дока. Он скоро будет. — Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие темные волосы.
— Нож!
— Не положено!
— У неё асфиксия, — сказала я, глядя в глаза Рехтару. — Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна — как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.
Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась — скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинает холодеть грудь Лирэ.
— Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков изолятора она не дождётся.
Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное — встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды — ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, которая стремительно умирала на лавке изолятора.
— К швархам! — зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. — Дайте ей всё что нужно!
Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым — скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними — узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно сюда нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и время, которое истекало как кровь из раны.
Один точный надрез, строго вертикальный. Кровь сразу пошла, тёплая и тёмная — венозная, как и следовало ожидать. Пальцы двигались скорее по привычке: разрез не более двух сантиметров, раздвинуть ткани, обнажить трахею. Она пульсировала, сужаясь от спазма, уже почти полностью перекрытая отёком.
— Где трубка?
— Вот! — Кто-то из заключённых протянул соломинку от сока, тонкую и гибкую.
Я осмотрела её — край зазубрен, могла повредить слизистую. Нельзя. Я сорвала отворот рукава своего тюремного комбинезона и обмотала один конец трубочки, чтобы смягчить контакт. Затем ввела её, аккуратно, медленно, между кольцами трахеи, в просвет, ощущая, как тонкий пластик уходит внутрь.
— Дыши, давай, дыши…
И — резкий всхлип. Шипящий звук воздуха, врывающегося в лёгкие. Лирэ судорожно вдохнула, рвано и глубоко. Секунда. Вторая. Цвет губ начал возвращаться. Грудная клетка поднялась. Глаза, всё это время остекленевшие, моргнули.
Она жива.
— Надо держать трубку вот так, — скомандовала Норе, аккуратно передавая конец.
В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой — шприцом и каплей.
— Где больная? — сурово гаркнул один.
— Здесь! — Я махнула рукой, привлекая внимание. — Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился — нет доступа и препаратов.
И вернула мультинож охраннику рукояткой вперёд, чтобы никто не подумал, будто я собираюсь его забрать себе. Доки уже суетились, один что-то орал в браслет, другой вытаскивал аптечный баллон с кислородом. Лирэ, с потрескавшимися от недостатка влаги губами, смотрела на меня с испугом и неверием. Её руки дрожали. Все шесть.
Меня оттеснили вбок, затем и Нору. Я обратила внимание, что остальные охранники собрали своих подопечных и по очереди выводят из зала небольшими группами. Всеобщее движение постепенно спадало, как шторм на море. Шум затихал, охранники действовали как винтики хорошо отлаженной системы. Наконец очередь дошла и до нас с Норой.
— Вы двое, заключенные 171-Ф и 402-Н, — обратился мужчина в форме к нам по личным номерам, напечатанным на спинах комбинезонов. — Пройдёмте в камеру.
— Оставьте 171-Ф! — внезапно крикнул Рехтар.
Его напарник кивнул и забрал Нору. Меня оставили. Ещё через некоторое время на стандартных гравитационных носилках из столовой вынесли и Лирэ. Она к этому моменту пришла в себя настолько, что даже помахала мне рукой.
— Спасибо, м-м-м… Фокс, — сообщил Рехтар, с трудом вспомнив мою фамилию. — Если бы не вы, то, боюсь, 163-Л умерла бы до прихода доков. Они подтвердили, что она жива лишь благодаря вам.
Я молчала кивнула, так как и так это знала.
Рехтар поджал губы, смотря на меня в упор. Он явно хотел получить какую-то реакцию в ответ, но у меня её не было. В конце концов, он не выдержал:
— Это правда, что вы убили мужа?
Я посмотрела на мужчину с недоумением. Он действительно считает, что я буду признаваться в содеянном? Тем более в столовой изолятора, где повсюду сплошные камеры?!
Рехтар, похоже, и сам сообразил, что ляпнул что-то не то, потому что внезапно отрицательно качнул головой.
— Неважно. Пойдёмте в камеру, 171-Ф.
С этими словами он подхватил меня под локоть, но я с удивлением обнаружила, что мне что-то положили в карман комбинезона.
— За поворотом коридора будет слепая зона и ловит связь, Фокс. У вас будет две минуты сделать звонок, о котором вы так просили. Это благодарность за то, что не дали умереть сокамернице в мою смену, — шёпотом пояснил охранник и добавил ещё тише: — Мне не придётся задерживаться на вахте, чтобы