Мышцы внизу живота сжались. Тело, заточенное под сдержанность, вдруг дало сбой. Я тянулся к ней всем нутром. Каждой чертовой клеткой, каждый рецептор на коже отзывался на её присутствие, как будто она — моя единственная частота, единственный сигнал в этом глухом эфире.
Оказывается, я бесконечно тосковал по ней всё это время.
Сформировалась ли у меня к ней привязка? Возможно. До этого момента я не задумывался об этом, ведь у меня была Лея, но сейчас, ощущая бета-колебания Эстери, я вдруг осознал: всё-таки да. Подсел. Подсел так, что, скорее, умру, чем разрешу заключить мою женщину на астероид. Все эти полумеры с обменом заключенных, которые предложил Фабрис, не для меня.
Речь полилась сама собой. Всё-таки я всю жизнь в политике — научишься говорить даже тогда, когда внутри рвёт на части. Впервые за долгое время я радовался скучнейшим занятиям — десяткам часов по технике речевого воздействия, эмоционального смещения, стратегическому молчанию и искусству скрытого давления. Я радовался выученным дыхательным схемам, радовался выдержке, радовался тому, что умею сохранять лицо, даже когда внутри всё вспыхивает, как взрыв на плазменной станции.
И тогда судья задал тот самый вопрос. О Зерраксе.
Скотина-прокурор — он мне сразу не понравился — попытался поддеть Эстери. По вспышке волнения и смеси остро-пряных бета-колебаний, последовавших от моей эльтонийки, я почувствовал, как сильно она растеряна. После двух месяцев в изоляторе в полной неизвестности, без связи, без опоры, без вестей о дочери… такой колоссальный стресс мог бы свалить кого угодно, но только не её.
Однако Эстери гордо вскинула подбородок и полоснула меня фиалковым взглядом, не давая внешне никому понять, что у неё на душе.
Внутри всё замерло.
Ну же, богиня моя, скажи правду! Но не ту, которую они хотят услышать. Ту, с которой я вытащу тебя отсюда — из этого зала, из этого грёбаного изолятора! Если ты скажешь, что испытывала глубокие чувства к Хавьеру, — всё пропало. У меня другая стратегия.
Альфред предупреждал, что единственная более-менее сносная линия защиты — напирать на то, что брак был по любви, а смерть Хавьера — трагическая случайность.
Но.
Я готов был рискнуть. Готова ли ты, Эстери?
Она смотрела на меня не мигая. Её ноздри раздувались, но при этом шея и лицо побелели. Она боялась, злилась, сомневалась.
«Поверь в меня, Эстери! Просто поверь!»
Фокс облизала порочно пухлые потрескавшиеся губы и произнесла:
— Я никогда не испытывала глубоких чувств к Хавьеру Зерраксу.
Пауза. Время остановилось.
— Я люблю Кассиана Монфлёра.
«Моя женщина!» — ликующе взвыло всё внутри, но порыв пришлось затолкать поглубже, потому что противный прокурор взорвался:
— Я же говорил! Она вышла замуж за Зерракса просто из-за его денег! Я настаиваю на максимальном сроке для убийцы!
Эстери вздрогнула и побледнела на последнем слове, и — клянусь — внутри всё вскипело от ярости. Этот урод её напугал… Ну держись!
— Во-первых, вы не имеете права говорить, что она убийца, — сказал я сквозь зубы и развернулся к судье. — Во-вторых, Ваша честь, я требую снять с подозреваемой наручники, пока идёт дело.
— Хм-м-м… — Мужчина в белой мантии потёр подбородок. — Я согласен с вами, господин Монфлёр, приговор ещё не вынесен, и в целом надевать на госпожу Фокс-Зерракс магнитные наручники, наверное, было излишне, но так уж сложилось. Ключ есть только у стражника, однако звать посторонних в зал заседания без необходимости запрещено.
— То есть вы согласны, что они лишние?
— Разумеется, но я не понимаю…
Договорить фразу он не успел, потому что я развернулся и сделал то, о чем мечтал с первой секунды, как увидел уродливые металлические браслеты на хрупких запястьях, — ударил шипом со всей силы. Браслеты половинками со звоном упали на пол.
***
Эстери Фокс
Смертоносный пятигранный шип пронесся в каких сантиметрах от моего лица, как скальпель разрезал наручники, при этом не коснувшись моей кожи, и исчез. Всё случилось за какие-то мгновения, так что я даже моргнуть не успела. В зале опустилась потрясённая тишина.
Кассиан же продолжил говорить с судьёй как ни в чём не бывало:
— Итак, а теперь давайте перейдём к возмутительным обвинениям госпожи Фокс в том, что она якобы является убийцей.
— А это разве не так? — вставил слово прокурор, на что Кассиан тут же ответил вопросом на вопрос:
— А разве госпожа Фокс делала чистосердечное признание?
Судя по тому, что протоколистка забарабанила по клавиатуре ноутбука, а судья опустил взгляд на вмонтированный в кафедру планшет, все стали искать нечто подобное. Сирил сообразил первым:
— Нет, ничего подобного моя клиентка не сообщала.
Мой адвокат был неглупым гуманоидом и отлично понял, что теперь у нас совсем иная линия защиты. Какая, правда, одному Монфлёру известно. Что ж, посмотрим.
— Ваша честь, как вы смотрите на то, чтобы судмедэксперты ответили на уточняющие вопросы по своему заключению?
— Разрешаю.
А дальше началась какая-то личная магия Монфлёра. Его голос был спокоен, вкрадчив, в нём не было ни капли паники, зато было нечто иное: уверенность, сила, командирская харизма, которой невозможно было не подчиниться. Вопросы двум пикси в серо-голубых халатах сыпались как из рога изобилия:
— От чего умер господин Зерракс?
— От кровопотери вследствие глубокого ранения шеи. Предварительно ещё один удар был нанесён в спину.
— Вы можете описать точно предмет?
— Тело обгорело при начавшемся пожаре в здании РОТР… Сложно сказать.
— Но это было что-то тонкое?
— Да.
— Это могли быть осколки?
— Осколки… ну в целом да…
— Как думаете, когда рядом со зданием произошёл взрыв двух бомб, стены, окна могли рассыпаться на те самые обломки, один из которых попал в спину, а второй — в шею?
Пикси испуганно переглянулись, пожали плечами и синхронно кивнули:
— М-м-м, вообще-то, да. Нельзя исключать такую вероятность.
— А точность времени смерти в отчёте какая?
— К нам тело поступило лишь утром. Предположительно прошло около восьми часов между смертью и