Сколько же их?! Видимо, эта мысль посетила не только меня, потому что Оливер подошёл к окну и изумлённо присвистнул:
— Да тут кто-то целый грузовик цветов нашему боссу решил подарить.
— Это Кассиан Монфлёр, — сказала я, тоже подходя к окну.
Трое мужичин разгружали целый кузов фиолетовых охапок! Да мне за всю жизнь столько цветов не дарили…
— Странно, — прокомментировал Олли. — Если бы не знал, то решил бы, что он прощается.
— А?
От увиденной картинки я впала в лёгкий ступор. Зачем дарить столько цветов?
— Ну они же в горшках, видишь? — Друг махнул рукой и впервые обратил моё внимание на деталь. — Обычно в горшках дарят растения только тогда, когда хотят оставить о себе что-то памятное, прощаются, например… — Он прищурился и, сложив верхнюю пару рук на груди, с подозрением уточнил: — Ты же не ссорилась с сенатором, верно?
Я махнула рукой. Какое там. Для всех моя дочь переехала жить к отцу на Цварг по собственному желанию. Так как я не истерила, не кидалась предметами и не поносила Монфлёра на чём стоит Мир, даже Олли воспринял проживание Леи на Цварге как временное и согласованное со всех трёх сторон. После того как Кассиан спас меня из изолятора (об этом всем в клинике растрепал Сирил, чтоб его швархи покусали!), для сотрудников «Фокс Клиникс» Монфлёр стал «своим».
Вчера вечером я общалась по голоканалу с Леей, и случайно вошедший Кассиан никак не выглядел больным, «прощающимся с жизнью» или что-то вроде того. Уставшим — да, прощающимся — нет. Да и не ссорились мы. Наоборот, поговорили сверхкультурно и дипломатично.
— Не говори ерунды, Оливер. Разумеется, я не ссорилась с Кассианом…
«Просто у нас принципиально разные жизненные взгляды. Он хочет, чтобы я жила на Цварге, а я лучше сдохну, чем поселюсь в золотой клетке», — закончила мысленно.
— Тогда настоятельно рекомендую отдать распоряжение отвезти эти цветы в какое-нибудь другое место, пока мы тут все не слегли с головной болью, — внезапно ответил ведущий хирург моей клиники.
— Что? Почему?
— А ты разве не знаешь? — на этот раз удивился Оливер. — Рододендроны очень красивые, но ими украшают исключительно парки и открытые террасы. На моей родине, в долине Арквена, существует легенда. Когда-то два города — Вирейн и Лаэрт — поссорились из-за границ и торговых путей. Глава Вирейна якобы пришёл к противнику с извинениями: без оружия, но с дарами — золотом, вином и рододендронами. В тот вечер в Лаэрте устроили пир, пели, ели, славили перемирие. А гостей из Вирейна по их просьбе уложили спать в хлевах со скотом, чтобы не тревожить хозяев. Утром же, когда первые лучи солнца коснулись крыш, они вошли в дома и перерезали глотки спящим. А получилось у них это сделать потому, что цветы всю ночь наполняли воздух ядом — лёгким, сладким, почти неощутимым. Люди спали глубоко и не проснулись, когда их убивали. Конечно, в наше время селекция добилась того, что эти цветы не настолько ядовитые, но тем не менее в закрытом помещении держать не стоит.
Ну Кассиан, ну засранец…
— Остановите разгрузку! — громко крикнула грузчикам прямо из окна. — Отвезите на улицу Кривых Зеркал восемнадцать, отдайте строителям, пускай там посадят.
— Ой, тогда отнесу эти вниз, — засуетилась Софи, вновь подхватывая один из принесённых горшков.
— Я помогу, — кивнул Оливер, беря шестью руками сразу несколько пар растений.
Я раздражённо вернулась к столу, мысленно костеря одного хвостатого и рогатого мужчину. С чего вдруг он решил подарить мне такую «ценность»? Особая месть? Чтобы я отключилась в своём кабинете и не выполнила операции в срок? Схватила записку, чтобы выбросить, и обнаружила с противоположной стороны ещё одно сообщение:
«Эстери,
Фиолетовый рододендрон — растение, которое, на мой взгляд, лучше всего символизирует наши отношения. Он прекрасен, но, если долго им любоваться, — ядовит. Фиолетовые рододендроны, как и любое растение с особенными свойствами, иногда используются в медицине при производстве редких лекарств. Возможно, они будут полезны в твоих экспериментах.
Посади их где-нибудь подальше от «Фокс Клиникс» во избежание неприятностей».
Я перечитала ещё раз и поняла, что те три слова о кольце были постскриптумом. Основное же письмо касалось цветов, и Кассиан даже честно предупредил об их свойствах.
— Ну ладно. На этот раз прощается, — произнесла я, неохотно сминая записку.
По идее, я должна была злиться на швархова Монфлёра. Но вместо этого в груди поднималось другое чувство — опасное, липкое. Я ощущала, что меня тянет к этому невыносимому цваргу, и чем сильнее я отталкивала — тем глубже тянуло обратно.
Фиолетовый рододендрон… символ наших отношений.
Я закрыла глаза и горько усмехнулась. Да, швархи меня возьми. Так и есть! Красиво и опасно. Вот только от Монфлёра у меня нет противоядия.
Я подняла коробку с муассанитовым кольцом, подошла к сейфу, сдвинула картину и открыла дверцу. Кольцо легло внутрь на бархатную полку, и в тот же миг за спиной раздались шаги. Я решила, что это Оливер вернулся за ещё одним горшком.
— На подоконнике ещё один остался, — громко сообщила, закрывая дверцу сейфа.
— Отлично, — прогромыхал кто-то незнакомым басом, а дальше раздался щелчок блокировки двери кабинета изнутри.
Я повернула голову и замерла.
Передо мной стоял не Оливер. И даже не один из моих сотрудников.
В дверях, перегородив проход широкими плечами, застыл громадный гуманоид — ростом выше двух метров, с бугристой мускулатурой, выступающей под грубой тканью комбинезона. Лицо — будто вытесанное топором: асимметричное, с рубцами и странно мутным взглядом. Он напоминал не столько человека, сколько глыбу, которую одели в рабочую одежду. На предплечьях — язвы или следы какой-то болезни.
— Кто вы?.. — Мой голос предательски дрогнул.
Громила ухмыльнулся, и эта ухмылка мне совсем не понравилась. Я ощутила, как к вискам приливает кровь. Софи! Она наверняка приняла его за одного из тех, кто разгружал цветы, и пропустила в кабинет безо всяких проверок.
— Леди Зерракс не узнает деловых партнёров покойного мужа? — произнёс незнакомец нарочито медленно, будто издеваясь.
— Я не веду переговоры без предварительной записи, — ответила холодно, стараясь спрятать дрожь в голосе.
— О. — Громила сделал шаг в центр кабинета, и пол будто вздрогнул. — Но у нас