Вообще, да, есть у Алины странный пунктик по поводу чистоты. И меня это не сильно напрягало за тот год, что мы встречаемся. Ну, подумаешь, человек заставляет меня помыться перед ужином, потому что я с работы. Оказывается вот оно что – из-за притонов. Я работаю опером и бывают у нас задержания в злачных местечках, но я и сам тогда как можно скорее бегу в душ, чтобы смыть с себя и грязь, и тяжелые эмоции.
– То есть, вот то, что я сейчас ее на руках держу, – киваю на притихшую малышку, – это повод теперь за справкой от дерматолога идти?
– И куртку в химчистку сдать, – хмурится Алина. – В любом случае, такие вещи надо обсуждать с человеком, с которым живешь. Мог бы сразу ее отвезти куда-нибудь в приют. Я пойду, лягу, у меня от всего этого голова разболелась, а завтра встреча с партнерами. Ужин на столе. А ты мне будешь должен клининг.
– Договорились, – цежу сквозь зубы и ухожу в сторону ванной. – Спасибо, что клининг, а не новую квартиру.
Ставлю девочку на табуретку, отмываю ей руки и задумчивую чумазую мордашку.
Ну, подумаешь, похожа она на цыганенка. И что такого?
– Ма-ма, – смотрит она меня своими круглыми карими глазенками.
– Ну, что ты все мамкаешь, мамАнтенок? – вздыхаю и трогаю ее согревшийся нос. – Не гожусь я на роль матери. Я и на роль отца-то не сильно подхожу, график собачий.
– Ма-ма.
– Пошли, посмотрим, чем нас сегодня кормить будут, – поднимаю ее на руки.
Проходя мимо спальни, кошусь в приоткрытую щель, как Алина кому-то печатает сообщение, обиженно надув губы. Подружкам, что ли, жалуется? Терпеть не могу, когда сор из избы выносят, но сейчас у меня нет ни возможности, ни сил продолжать разборки. Наши отношения и так можно описать словами песни “Я на тебе, как на войне”.
– Садись, – усаживаю девочку на стул и задумчиво смотрю, что стол ей оказывается на уровне глаз. – Мда. Ну, иди на ручки тогда.
Какой-то конкретно детской еды у нас нет, но макароны болоньезе с пармезаном кажутся вполне безобидными. И остыли как раз. Снова.
Двигаю к ней свою тарелку. Пытаюсь кормить малышку с вилки. Она послушно открывает рот, но одновременно с этим еще умудряется подцеплять макароны пальчиками и запихивать следом.
– Нет, я боюсь, что так ты подавишься, – откладываю вилку. – Ешь сама тогда, раз самостоятельная.
Положив руку на стол, придерживаю ей девочку под мышку и залезаю в телефон. Смахиваю пропущенный от Алины и снова набираю дежурную часть.
– Ну что, нашел родных? – уточняет знакомый тут же. – Или опеке сбагрил?
– Нет. – вздыхаю. – Я тут живу в двух шагах, к себе забрал. Вам не поступали сообщения о пропаже?
– Тишина.
– Весело, – усмехаюсь невесело. – Ну, приезжайте тогда.
– Нарядов нет. Придется подождать пару часиков.
– Да е-мое! А мне-то что делать? Мне на работу через семь часов. – возмущаюсь, зная их “пару часиков”.
– Колыбельные учи, – хохочет знакомый. – Да не переживай, к утру приедем. Как раз и ребенок в нормальных условиях переночует, ты ж сам хотел.
– Вот спасибо, – кладу трубку и задумчиво смотрю на малышку, которая улеглась мне щекой на предплечье и впихивает в себя макароны из последних сил, засыпая. – Помыть тебя надо или хотя бы переодеть. А то тетя Алина диван завтра выкинет и будет требовать новый.
– Ма-ма, – шепчет она едва слышно.
– Не-не-не, не засыпать. – термушу ее, а она все равно прикладывается и закрывает глаза.
С удивлением замираю, почувствовав странное приятное тепло на бедре, а затем подскакиваю как ужаленный, глядя на обоссанные джинсы.
3. Доброе утро
– Да ну… твою ж мать! – рычу тихонько, чтобы не напугать девочку, и несу ее в ванную. Мою. Грязная очень. Реально надо будет голову на вшей проверить. Меня, конечно, с работы не выгонят, даже если я заражу нашего генерала, но приятного мало.
Волосы ей промываю раз десять, распутывая бальзамом. Пользуюсь какими-то дорогущими шампунями Алины и понимаю, что это еще один пунктик, по которому мне завтра прилетит новая порция претензий.
Завернув девочку в полотенце, отношу ее в зал, сажаю на кресло и разбираю диван для гостей. За постельным иду в спальню.
Алина что-то читает в телефоне, отвернувшись на бок.
– Глаза закрой, я свет включу, – вздыхаю и спустя пару секунд щелкаю выключателем.
Ковыряюсь в шкафу, доставая запасную подушку, одеяло и постельное. Задумчиво смотрю на полку с вещами Алины, нахожу какую-то футболку, поменьше размером и попроще.
– Я могу это взять для девочки? – показываю.
Алина со вздохом оборачивается ко мне и садится на кровати.
– Тимур, это же Москино, – хнычет расстроенно. – Возьми свою.
– В моей она утонет, – кошусь на “Москино”. Обычная белая футболка с черной надписью, ничего особенного.
– Ну, – вздыхает, – тогда вон ту голубую бери, она хотя бы дешевле.
Покосившись на Алину, забираю голубую футболку, одеяло и, выключив свет, выхожу из спальни.
Вернувшись в зал, скидываю все на диван и смотрю на кресло. Макушка девочки торчит из полотенца, а сама она крепко спит. Все же вырубилась, бедняжка.
Заправив диван, перекладываю ее на подушку и переодеваю. Даже футболка Алины ей сильно велика, ниже пяток, но не будет же она голая спать.
Накрыв малышку одеялом, выключаю свет и выхожу. Закинув ее вещи в стирку вместе со своими джинсами, ухожу в душ и сначала тщательно отмываю ванную, а затем уже моюсь сам. Вшей я у девочки не нашел, но лучше все же перестраховаться.
Доев порцию макарон Алины, к которым она не притронулась, мою посуду и жду, когда достирает машинка, а уже потом, вывесив вещи девочки на змеевик, со спокойной совестью иду спать.
Захожу в спальню. Свет больше не включаю – подсвечиваю себе телефоном. Часы на экране показывают почти два часа ночи. Не проспать бы. Ложусь на свою половину и, закинув руки за голову, смотрю в потолок.
Вот откуда она взялась? А если мать сейчас с ума сходит? Я бы свихнулся, наверное, если бы мой ребенок