Беру Катю за руку и, склонившись в три погибели, веду ее в сторону стеллажей с предметами гигиены. Подзываю девушку-консультантку.
– Мне нужно подгузники для этой девочки, – киваю на Катюлю.
– Наверное, уже трусики? – уточняет она.
– Трусики она постоянно писает, – вздыхаю.
– Да нет, подгузники в форме трусиков, – улыбается девушка. – Какую фирму предпочитаете?
– А, – растеряно пожимаю плечами. – Я не знаю.
– Сейчас посмотрим, – присаживается она возле Кати.
– Ой, не надо, она… обкакалась. – останавливаю ее шепотом.
– Ну, это же ребенок, – мило улыбается девушка и, воркуя с мамонтенком, которая все еще крепко прижимает к себе собаку, заглядывает ей в штаны. – А, это японские. Сейчас достану. Салфетки надо?
– Давайте, – вздыхаю. – И респиратор, желательно.
Девушка заливисто смеется, бросая на меня заинтересованный взгляд, но тут же смущенно опускает глаза, потому что сзади ко мне подлетает Любимова.
– Кот! У них скидки! Я там такую куртку и кроссовки нашла – улет! Пошли скорее мерить!
Кошусь на светящуюся от восторга Любимку, затем на тележку с вещами и вздыхаю. Кажется, “Катерина” обойдется мне не в одну, а в две зарплаты.
– Может, вам сначала поменять подгузник? – кивает консультантка на дверь в углу. – У нас есть комната мамы и малыша.
10. Почти родные
Хорошо, что в комнате матери и ребёнка есть туалет, потому что я сейчас стою, склонившись над раковиной, и кажется, меня вот-вот вырвет.
– Люб, пожалуйста, давай ты… – прошу Любимку хрипло.
– Кот, ты серьёзно? – усмехается она из-за двери. – Ты в притоны с бомжами и алкашами как к себе домой ходишь, трупы рассматриваешь, а тут детские какашки вытереть не можешь?
– Это другое, – сдавленно отвечаю, потому что горло перехватывает новым спазмом. – Люб, пожалуйста.
С момента, как мы забрали Катюлю от генерала, кажется, прошло всего немного времени, но у меня ощущение, что в её памперс насрал целый детский сад. И, кажется, действительно, ничего особенного, ведь это ребёнок, но у меня, видимо, нервная система ещё не созрела для полноценного отцовства.
– Сейчас, маленькая, сейчас мы помоем попу и пойдём с тобой мерить красивые вещи, которые тебе купит дядя Кот, – воркует Люба, несмотря на возмущение Катюли.
– Ма-ма, – кряхтит малышка.
– Мама твоя блюёт в туалете, – усмехается Люба. – Кот, выходи, нам нужна раковина.
Глубоко вдыхаю и выхожу из туалета, стараясь не смотреть в сторону девчонок и не дышать.
– Выкинешь памперс? – доносится голос Любы вслед за журчанием воды.
Скашиваю взгляд на столик, на котором лежит то самое биологическое оружие. К счастью, оно завёрнуто в аккуратненький кулёк. Очень сильно стараюсь абстрагироваться и, подцепив его двумя пальцами, быстро выкидываю в мусорное ведро, а затем выскакиваю обратно в зал магазина.
Ну, похоже, чаша весов ещё сильнее перевешивает на сторону Любимки. Если уж я, действительно привыкший и к трупам, и к опустившимся наркоманам, не смог сделать элементарного, то что уж говорить об Алине? С одной стороны, я понимаю, что у женщин практически с рождения развит материнский инстинкт и для них вонючий подгузник — мелочь, но Алина это другое.
– Ма-ма, – слышится за моей спиной, и я оборачиваюсь.
– Катюль, вообще, это чёрная неблагодарность с твоей стороны, – вздыхает Любимова, протягивая мне Катю. – Сраную жопу мою я, а мама всё равно вот этот бородатый дядька.
Со вздохом беру мамонтёнка на руки и серьёзно смотрю на Любу.
– Люб, ты это… – усмехаюсь хмуро. – Не сдавайся, пожалуйста, раньше времени, а?
Она с усмешкой подмигивает мне и кивает на тележку с вещами.
– Идём к примерочным.
Катя прижимается ко мне, кладёт голову на плечо и что-то тихо кряхтит, дрынькая маленькими пальчиками по своим губам, будто играет на музыкальном инструменте.
– Люб, – шёпотом зову Любимку, и когда она останавливается, едва заметно киваю на Катюлю.
Любимова аккуратно заглядывает мне через плечо и весело морщится, закусывая губу.
– Она засыпает, – шепчет, глядя на меня с восторгом своими синими глазищами.
– Э, не-не-не, – тут же поднимаю осоловелую Катюлю с плеча. – У нас ещё шоппинг, поспишь на работе. Мы хотя бы дела разгребём.
– Это кто у нас тут такой хорошенький? – выводит Люба Катю, которая с недовольным стоном пытается сорвать с себя шапку, но Любимова не позволяет ей этого сделать.
Скрестив руки на груди, смотрю на Катюлю в чёрных штанишках, чёрной шапке, розовой курточке с единорогами и розовых мигающих кроссовках. Ну, в принципе, выглядит ребёнок мило и модно, совсем иначе чем в поношенной мальчишеской одежде.
– Это мы оденем сразу, – серьёзно смотрит на меня Любимка. – А несколько футболок и штанишек с кофточками возьмём просто без примерки, я сравнила размеры, они одинаковые.
– Без вопросов, – киваю, соглашаясь с ней, потому что торчать ещё лишний час в магазине, ожидая смены нарядов, мне неохота.
– А ещё ей надо купить заколочки, горшок, развивающие игрушки и какие-нибудь вкусняшки, – продолжает транжирить мой кошелёк Люба.
– Пошли, – снова безропотно соглашаюсь.
– Кот, мне нравится, когда ты такой покладистый, – улыбается она широко. – Вот бы ты всегда такой был.
– Тогда бы вы все распустились у меня, – усмехаюсь, закатывая глаза. – Поэтому не надейся, Любимова.
– Вот ты зануда, – вздыхает она.
Добавив к нашей корзине кубики и сортер, мячик и пирамидку, горшок и охапку каких-то паучей с фруктовыми пюрешками внутри, идём на кассу.
Покачивая засыпающую в обнимку со страшной собакой Катю на руке, молча медитирую на то, как продавщица ловко пробивает наши покупки сканером. Катю мы уже пробили. Пришлось ставить её на специальный магнит, чтобы размагнитить пищащий маячок в кроссовках.
– Кот, возьми мне леденец, – показывает мне Люба конфету в форме арбуза.
– Если только вот этот, – киваю ей на длинный овальный завиток на палочке, который больше похож на член. – Буду любоваться.
– “Почти женатый человек”, – закатывает Любимова глаза, пародируя тон Николая Егоровича.
– Мне можно, мы с тобой почти родные за столько лет, – подмигиваю ей и кладу завиток на кассу.
Кассир